После падения

Она не должна покрывать этого парня, после того, что он сделал! – голос женщины неожиданно крепнет, глаза гневно вспыхивают. – Он должен быть наказан, но Фиона упорно молчит, и никакие мои уговоры не помогают!

Моё сердце бьётся, как затравленный зверь, попавший в ловушку. Холодный пот покрывает ладони. Я знаю, что должен сознаться во всём, потому что так будет правильно. Но, как только я хочу произнести эти страшные слова, словно тысячи лезвий впиваются в моё горло, мешая говорить.

– Может быть, ей стоит дать время, – мой голос звучит странно, как-то отсутствующе.

Будто я и человек, который говорит – две разные личности. Я не знаю его. Не знаю, как он мог допустить такое и теперь трусливо отмалчиваться в страхе перед отцовской расплатой. – Фиона успокоится и… скажет, кто это был.

Белль с сомнением трясёт головой, не замечая моего состояния.

– Не знаю, боюсь, что это не поможет. Возможно, если бы ты с ней поговорил… – она поднимает умоляющий взгляд на меня. – Если Фиона кому и скажет, то только тебе.

Я хочу закричать во всю мощь своей глотки, что мне не нужно ничего говорить. Я знаю, кто сделал это с ней. Знаю, потому что я и есть тот самый урод, которого она хочет наказать. Я должен принять последствия, но вместо того, чтобы сделать всё это, я соглашаюсь и делаю вид, что также в неведенье, что именно произошло.

Мне не по себе от той надежды, с которой Белль провожает меня, пока я поднимаюсь по лестнице. И когда я оказываюсь вне поля её зрения, что-то, похожее на вздох облегчения, вырывается из моей груди.

Я никогда не был чёртовым трусом, особенно, когда дело касалось драки или выяснения отношений между пацанами. Одним из первых ввязывался в разборки, после которых огребал по полной, но ни о чём не жалел. Даже когда тот парень подрезал меня битой бутылкой, я не скулил, а стойко терпел боль.

Но сейчас…

Сейчас я был отвратителен сам себе. Мерзкий запуганный ублюдок, который не вызывал ничего, кроме презрения.

Остановившись перед комнатой Фионы, я медлю, всерьёз раздумывая о том, чтобы свалить.

Я не мог посмотреть ей в глаза, поэтому после того, как она вернулась из больницы, всячески избегал её. Это было несложно, потому что я два года как больше не жил в этом доме, но как сводный брат, я должен был навестить ее. Собственно поэтому я был сейчас здесь, и у меня не хватало духу войти к ней.

Я не мог сбежать, как бы сильно мне того не хотелось. Я виноват перед ней, так сильно виноват. Она могла одним своим словом разрушить мою жизнь.