Пороки и их поклонники

– Это вы мне жизнь спасли, – пробормотал Архипов.

– Неправда. Лишь помогла чуть-чуть. Совсем немного. Теперь я перестану к вам являться, полно занятий у меня других, а здесь все завершилось превосходно. Да не читайте на ночь гнусных книг!

– Превосходно? – пробормотал Архипов.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, – попросила Маша жалобно. – Пожалуйста. Немножко…

Но Лизаветы уже не было в кресле.

Сделалась тишина.

Архипов посидел-посидел и обнял Машу за плечи.

– Не трясись, – сказал он ей. – Это был третий раз, последний.

– Ты… тоже ее видел?

– Маш, только слепой бы ее не увидел! Конечно, видел. Мы с ней любим болтать о том о сем… Особенно полюбили после того, как она умерла.

– Володя, ты что?

– Лучше ты меня ни о чем не спрашивай, – посоветовал Архипов, – а то я тебе нагрублю. Я сам… ничего не понимаю. Но я… правда, Маш… Я же не сумасшедший!

– Нет, – согласилась она, – и я тоже.

– Кстати, Лизавета всегда оставляла знаки своего присутствия, – вдруг вспомнил Архипов.

Маша посмотрела на него еще, потом легла и натянула на голову одеяло. Архипов тоже лег, но на голову одеяло натягивать не стал.

Так они лежали и лежали, а потом оказалось, что они спят, и звонит будильник, и надо вставать и собираться на работу.

Солнце за окнами было желтым, небо синим, и начинался жаркий и длинный летний день.

Тинто Брасс подошел и боднул Архипова головой.

– Сейчас, – сказал тот, – иду.

Нужно подниматься и идти на бульвар – бегать.

Архипов свесил голову с кровати и пошарил рукой, чтобы заставить замолчать будильник, который все квакал, и нашарил что-то другое – бумажное и разрозненное.

Он живо открыл глаза.

По всему ковру беспорядочно разлетелись страницы последнего шедевра Гектора Малафеева под названием “Испражнения души”. Глянцевая обложка разорвана пополам – о, ужас! Половина элегантного Гектора валялась под креслом, а вторая половина у самой двери.

Тинто Брасс изорвал шедевр практически в клочки и теперь ухмылялся виновато-победительной усмешкой мальчишки-хулигана.

Архипов не стал его ругать, потому что знал – это Лизавета его надоумила. Сам бы он ни за что не догадался."