Паноптикум

И одновременно хотелось до дрожи, до зубовного скрежета, до безумного болезненного чувства в солнечном сплетении просто ощутить тепло и силу его рук на своем теле, прижаться, уткнуться носом в плечо, глубоко вдохнуть его запах и провалиться в небытие. Зло утерла слезы и ровно спросила:

— Главный клоун выступил?

Он ответил не сразу. Взвешивал, просчитывал. Специально едва слышно порвала свой выдох.

— Должен скоро объявить его выход на арену. — Протяжно зевнул и устало продолжил, — в столичный цирк его повезут, начальство мое повеселить.

Не знаю вот, как отпущу. От сердца прямо отрывать придется. Дорого мне его содержание обошлось. И его выступления. Не хочу его отпускать, прикипел прямо.

— Эмин… — я знала, что сгущается в его глазах. Знала. Потому что оно сейчас напитывало его спокойный глубокий голос.

— Да придется отпустить, не переживай. Я же говорил, что много людей заинтересованы в моем комфорте, им очень не понравился такой маневр примы моего балета, когда меня едв… вот хотят видеть его. Очень хотят.

Как же я своей администрации возражу? Права ж не имею, — он не сдержался и прыснул. С оттенком холодного сарказма. — Да и официальное начальство клоуна не против, и топоры с секирами обратно в ангар убрали. Даже, можно сказать, почти извинились за необоснованные наезды. Вчера вот беседовали, Григорьев тебе привет передавал, поздравил с замужеством. В общем… представление почти завершено, осталось объединенными усилиями найти креативного артиста, так что потерпите чуть, госпожа Асаева.

* * *Терпела. Я терпела еще два дня. К исходу второго едва не ебнулась в обморок. Забыла пожрать. Как в Доминикану прилетели моей едой был никотин, нервы, немного воды и иногда черный ром в ночи и шуме волн, когда ноги уже ныли от моих бесконечных перемещений по дому и находиться я там больше не могла. Я впервые увидела как разозлился Аслан. Я как раз пятисотый круг по дому завершала, шла мимо дивана, где от его задницы уже должна выемка навсегда остаться. У меня мир поплыл перед глазами, гул в голове резко утих и мне показалось, что я оглохла.

А секунду спустя я смотрела в перекошенное лицо Аслана, почему-то держащего меня на руках.

Врач, забор крови, вопросы через переводчика, пара капельниц. Сдвинувший брови Аслан, сидящий в кресле напротив кровати. Потом море жратвы, которую он приказал мне в себя впихнуть. Приказал так, что я поняла, что если не стану есть, он сам будет в меня все это засовывать. Насильно. Очень злобно. И через все отверстия.