От винта! [Сборник]

– Ешь, Паша, ты должен их бить. Так как вчера, и ещё лучше! – Она достала карандаш и написала свою полевую почту. Оторвала, по памяти записала мою почту.

– Как твоя фамилия, Павел?

– Титов Павел Петрович.

– Пошли, скоро катер на Рамбов, опоздаем.

Мы долго целовались у причала, пока катер не дал три продолжительных. Людмила перепрыгнула с причала через леера, как заправский морской пехотинец. Она и была им. Её подхватили вместе с винтовкой и отдали ей честь. Снайперов на пятачке все знали в лицо. Господи, какая же она красивая!

Нас оставили прикрывать Кронштадт.

Четыре вылета на барражирование каждый день. Жжем топливо, почти без цели, демонстрируя, что мы на страже. Через месяц объявили об освобождении Тихвина. Приехала Людмила. У неё увольнительная на два дня. Я вписал её фамилию и полевую почту в свою лётную книжку месяц назад. Она раскрутила гильзу, которая висит у неё на груди: там моя фамилия и моя полевая почта.

– Я хочу стать твоей женой. – Это было первое, что я услышал у причала на Морзаводе.

Мы пошли в город, и нашли загс недалеко от Центральной площади. По дороге Люда рассказывала, что с ней что-то произошло, что тот день не выходит из памяти."

"– Самое противное: я стала бояться смерти. Раньше я выходила на позицию, и мне было всё равно: вернусь – не вернусь. Сейчас я долго и упорно маскируюсь, бью один раз и срочно меняю позицию. Боюсь умереть и потерять тебя. И попробуй только умереть сам! Я тебе этого не прощу!

Мы расписались в городском загсе Кронштадта, пришли в полк и объявили об этом.

Нас поздравил капитан Охтень и комиссар полка Захаров. От выпивки мы отказались и ушли в мою землянку. Люда зачем-то убралась в землянке, растопила буржуйку, вычистила свою СВТ, вышла на улицу и вымыла руки. Затем вернулась и усадила меня на мою постель.

– Мне постоянно казалось, что это был сон! Не знаю почему. Но ты мне снился каждую ночь. – Я поцеловал её золотую прядку волос.

– Не делай этого, я стесняюсь. Господи! Какая я дура! Ты же – мой муж!

Она сняла маскировочный костюм, ватник, гимнастёрку, осталась в хлопчатобумажной майке, в сапогах и в брюках.

Я встал и закрыл на засов дверь в землянку. Буржуйка ещё не раскалилась, и в землянке было довольно прохладно. Руки Людмилы покрылись мелкими пупырышками. Ей было холодно. Я накрыл её шерстяным верблюжьим одеялом. Она легла рядом и задрожала ещё больше.

– Меня колотит, как в первый раз на позиции! – попыталась улыбнуться Люда. Я промолчал, но поцеловал её.