Не вошедшие в рай, или Поющие в терновнике 2

Этого человека зовут Макс.

На мгновение лицо Джастины застыло, превратившись в маску. Она вопросительно взглянула на дочь, а через секунду уже спокойно улыбалась, как ни в чем не бывало.

— Дорогая, по-моему, совершенно не важно, как зовут этого молодого человека. Ведь имя не влияет на аппетит, насколько мне известно?

— Благодарю вас, миссис Хартгейм, но я абсолютно не голоден, — спокойно поблагодарил Макс, делая вид, что не замечает, как напряглась Джастина.

— В таком случае, может быть, вы хотите немного отдохнуть? — спросила Джас.

— Как вы, Макс?

Но Барбара тут же сказала:

— Нет-нет, мамочка, не беспокойся. Мы заехали к тебе всего на пару часов. Ведь послезавтра нам необходимо уехать. Через три дня я должна быть на работе. А нам еще нужно вернуться в Сан-Диего за вещами, да и вообще хочется в последний раз искупаться в океане. Когда еще удастся вырваться.

— Жаль, я думала, что вы задержитесь хотя бы на день.

— Мы бы с удовольствием, но пойми нас правильно.

— Конечно, я все понимаю, — ответила Джастина и, словно между прочим, спросила: — У тебя все нормально?

— Да.

У меня все очень хорошо, — улыбнулась Барбара.

Она старалась говорить как можно более весело, но чувствовалось, что настроение у девушки испортилось, хотя она всеми силами пыталась скрыть это.

Да и Джастина не могла расслабиться до конца. Макс? Тот ли это человек, из-за которого ее дочь едва не погибла? А если да, то что он делает здесь, почему он опять с Барбарой? Что происходит? Она искала ответы на эти вопросы и не находила их.

Они посидели еще немного за чашкой кофе. Макс и Барбара расспрашивали Джастину о ее работе, поговорили об отце и Элен, а потом начали собираться. Когда они уже сели в машину, Барбара вдруг с грустью заметила, как постарела ее мать. Джастина была по-прежнему привлекательна, но красота стала уже не столь яркой, как раньше, и особенно это было заметно по глазам. Несмотря на кажущуюся беззаботность и живость, они несколько потускнели.

В них уже было можно угадать усталость, которая, копившись годами, неожиданно достигла той грани, за которой усталость кончается, а начинается старость. Нет, Джастина вовсе не превратилась в старуху, но Барбара знала: теперь день ото дня морщины на лице матери, пока почти незаметные, станут проступать все четче, а серая дымка станет вытеснять из глаз искру жизни. «Старость ведь вовсе не износ организма, — подумала Барбара. — Это копящаяся в нас усталость.