Изобличитель. Кровь, золото, собака

Что я буду делать как помощница сыщика, если случится стрельба?

Лучше бы тебя, милая, вообще не оказалось там, где, очень возможно, случится стрельба, подумал Ахиллес. Потому что в таких случаях стреляешь не только ты – стреляют и в тебя. И потом… Сможешь ли ты выстрелить метко, сможешь ли ты выстрелить вообще? Он не раз слышал от воевавших, как трудно впервые в жизни выстрелить в живого человека, даже если прекрасно знаешь, что это твой враг…

– Ну можешь просто-напросто припугнуть пистолетом, – сказал Ахиллес.

– А ты дашь мне пострелять из твоего пистолета? Что ты смеешься? Если жадничаешь, так и скажи.

– Да нет, при чем тут жадность, – сказал Ахиллес, отсмеявшись. – Я подумал: хорошенькие же мы ведем разговоры, выбравшись на свидание в лесную глушь… Пистолеты, патроны…

– Ой, правда… – Ванда чуточку смутилась.

Закинула ему руки на шею, прижалась всем телом и прильнула к губам. Снова нахлынуло ласковое, нежное, долгое безумие, но теперь все обстояло иначе: в его объятиях была уже не нецелованная барышня, а юная женщина, успевшая многому научиться, и оттого голова кружилась сильнее, чем в прошлый раз в городском саду…

Жаль только, что и самое лучшее на свете когда-нибудь кончается… Когда нежное наваждение растаяло, оказалось, что они не стоят, а лежат в объятиях друг друга на толстом ковре сухих сосновых иголок.

Ванда старательно привела в порядок волосы (хорошо еще, сказала она с улыбкой, что может пока что носить гимназическую косу), спросила:

– Что ты уставился так озабоченно? Неужели платье где-то порвалось?

– У тебя губы распухшие, – сказал Ахиллес.

– Ну, неудивительно, ты так долго меня мучил, изверг… – Она достала из ридикюля круглое зеркальце в оправе из гильотинированного[91] серебра, полюбовалась на себя, сказала беспечно: – Ерунда, о чем тут беспокоиться?

– Кто-то может догадаться…

– Ты настолько пуританин или боишься меня скомпрометировать? – прищурилась Ванда.

– Конечно боюсь.