Можно тебя навсегда

Привычными движениями Женя справилась с Тёмкой, быстро сменила подгузник. Богдан при этом спокойно подавал влажные салфетки, детский крем, убрал испачканный памперс в полиэтиленовый пакет и отнёс в багажник, ничем не выдав неприятие, если оно и было. Терпеливо подождал, пока Женя усадит недовольного сынишку в кресло – лежать на пелёнке, активно переворачиваться, вертеться юлой, смотреть на мир, сидя самому, без громоздкого кресла и ремней, парню нравилось больше, – и лишь убедившись, что всё хорошо, продолжил путь.

– Извини, – пискнула Женя.

Извиняться не за что, любому известно, дети справляют нужду в штаны. И всё равно неловко получилось. Мысленно Женька отвешивала себе подзатыльники, но иррациональный стыд не проходил, будто это она лично едва не испачкала продуктом жизнедеятельности салон автомобиля стоимостью больше, чем сможет заработать за год… пять лет, а то и больше. Она никогда не интересовалась ценой машин подобного класса.

– За что?

– Ну…

– Крош, вообще-то я не жду, что полугодовалый человек вежливо попросит остановиться у кустов.

– Просто…"

"– Крош, в чём дело? – Машина снова перестраивалась к обочине, в этот раз свернула на просёлочную дорогу и остановилась. – Крош? – Богдан повернулся всем корпусом и впился тяжёлым взглядом в Женю. – Ты можешь пересесть ко мне? – Женя встрепенулась. – На минуту.

Женя поёжилась от взгляда Богдана, попросту не поняла его. Едва ли он злился, но точно недоволен. То ли ею, то ли Тёмой, то ли ситуацией в целом. Зачем только она приехала, спрашивается? Вздохнув, выбралась из салона, заглянула в уже открытую переднюю дверь, ухватилась за поданную мужскую руку, отмечая краем сознания, насколько она тёплая, крепкая.

– В чём дело? – Богдан терпеливо подождал, пока гостья заберётся в салон, устроится, долго ёрзая, наконец-то найдёт место для рук, устроив ладони на плотно сжатых коленях, вдохнёт, выдохнет, посмотрит на водителя, замрёт взъерошенным воробьём.

– Я… – что ответить, когда лицо собеседника так мало выражает, взгляд же прожигает насквозь, пришпиливает к сидению, вынуждая не отводить глаз, перебарывая неловкость, страх, граничащий с отчаянием.

– Это я, Крош, – вдруг улыбнулся Богдан.

Именно так, как улыбался в Москве. На Новый год, наряжая дурацкий молочай, – глупая идея принадлежала Жене, – Богдан поддержал, словно постоянно наряжал на праздник кактусы, проходя третий круг на Рождественской ярмарке, ставя пакет с фруктами на стол.