Крысятник

Два парня, изображавшие забулдыг на лавке у подъезда, без конца прикладывались к одной и той же бутылке пива, которая почему-то упорно не желала пустеть. Третий делал вид, что ковыряется в двигателе «Волги», а сам бросал цепкие взгляды по сторонам. Четвертый сидел в стоящей поодаль машине и притворялся, что дремлет. Но его «Тойота» стояла на самом солнцепеке, так что добровольно находиться в ней мог либо безумец, либо жертва теплового удара, либо шпик. Распахнутые настежь двери вряд ли обеспечивали хоть какую-то вентиляцию.

— Пуля прошьет кресло, как картон, — предупредил он угрожающе. — Так что держи руки у меня на виду, не дергайся и даже не думай о том, чтобы звать на помощь.

— Ты что, мужик, — встревожился водитель, — белены объелся?

— До твоих дружков метров пятьдесят, — не слушая его, продолжал Серый. — Прикинь, сколько времени им понадобится для того, чтобы добежать сюда.

— Если ты Сергей Назаров, то тебя, — пробормотал водитель, обливаясь потом. — Уходи, я никому ничего не скажу, клянусь.

— Жидкий мент пошел, — осклабился Серый.

— Я не мент. Я под Варягом хожу. Мое дело маленькое — пехота. Лично я на тебя зла не держу.

— Лимона знаешь? Это он меня сдал?

— Точно не знаю, но Тарантул с ним всю ночь беседовал, а когда к завтраку вышел, то довольно улыбался.

— Обложили, значит? — мрачно спросил Серый.

— Как волка! Тут ведь и вся ментура подключена. По Москве перехват объявлен. Тебя и на дорогах ждут, и на вокзалах, и в аэропортах.

— Есть одно место, где меня никто не ждет.

— Это твои дела, брат. Я ничего не видел, ничего не слышал и лишнего знать не хочу. Сваливай отсюда, мой тебе совет. Авось выживешь.

— Зато ты — нет! — жестко сказал Серый, трижды нажав на спусковой крючок.

Звуки выстрела из пистолета с глушителем прозвучали почти бесшумно. Только сидящее впереди тело вздрагивало, как в конвульсиях, но это длилось недолго. Придав голове покойника естественное положение на подголовнике кресла, Серый незаметно выскользнул из «Тойоты» и покинул опасный двор.

Радости от счастливого спасения он не испытывал, поскольку теперь превратился в загнанного зверя.