Когда шатается трон

Хорошо на даче после душных кремлёвских кабинетов, где не дышится свободно, не потому что город, а потому что чуешь, как к твоему кадыку со всех сторон руки сподвижников тянутся. Поэтому-то, наверное, Сталин любил на ближней даче безвылазно жить."

"Хрущёв поднялся на крыльцо, вытер ноги о половичок — привычка еще с шахтёрских времён. Теперь принять душ, отужинать и газетки просмотреть. Хорошо вот так, одному, без ночных застольев, которые при Сталине были. Не надо пить и гопака отплясывать, потому что теперь сам себе голова.

Потому что теперь он хозяин.

Крикнул:

— Марфа, через полчаса на стол собирай.

Пусто на даче, хотя народу полно — охрана, слуги… Жена теперь на московской квартире, иначе бы вышла, поздоровалась. Она одна могла нарушать неписанное правило — не лезь на глаза хозяину, который сегодня столько народу повидал, что лишние рожи ему лицезреть охоты нет. Разбежались служки по норам, но службу несут исправно — тепло на даче, чисто до сияния, на кухне еда под разогрев сварена, охрана посменно по саду бродит, в своей комнате сидит.

Захочешь кого увидеть — только крикни или в звонок пальцем ткни — сей миг, как из-под земли, явятся: «Чего, хозяин, изволите?» Помещичьи, конечно, замашки, но приятные, за что боролись… Был Никитка без роду, без племени, а нынче — барин. Всесоюзного значения!

Опустился в кресло. Скинул ботинки. Тяжёлый выдался денёк, да и весь месяц, но удачный, переломил он судьбу, в генсеки вышел и теперь сможет, партийные рычаги используя, поприжать своих «приятелей».

Не сразу, но обязательно! А тех, кто противиться станет — в дугу согнёт! Думали они, что Никита — быдло деревенское, за полудурка держали, а он всех переиграл и теперь много чего кому припомнить может.

Ладно… Будет день…

— Марфа, подавай, я сейчас поднимусь!

Прошёл в ванную комнату, сполоснул руки. Кругом кафель, зеркала. Когда на шахте в молодости работал, в бараке на сто душ жил, где всякая рвань оттиралась. Бывало, захотят нужду справить, так, недолго думая, повернутся, да с верхних нар струю пустят кому-нибудь на голову — только успевай уворачиваться.

Или с тошнотой справиться не могут, а в сортир бежать лень. И все туда, всё на пол — вонь стояла, не продохнуть… Такая жизнь была, у него и у страны. А теперь поднялись, города отстроили, дома культуры, санатории. И он поднялся вместе со страной и выше всех.

— Марфа! Ну, где ты там?

Шаги. Мужчина с подносом.