Горькая полынь моей памяти

Впрочем, Областная больница – большой и тесный улей, наверняка Иванушкина рассказала коллеге грустную историю родителей особенного пациента. Как рассказала самому Дамиру при встрече, что Андрей Геннадьевич нашёл спящую на лавочке у дверей больницы Элю – околевшую, наотрез отказывающуюся ехать домой. Потом эту безумную пытались уговорить – приезжала Зарима, Арслан, несчётное количество раз под окнами детского отделения дежурил водитель Файзулиных. Но ничто не могло заставить её уехать из больницы. Чего она боялась больше – покинуть сына или оказаться в доме в селе на Волге, – Дамир так и не узнал.

«Недружелюбное привидение», – шутили на Отделении патологии навороженных, а заведующий в итоге махнул рукой и позволил «ненормальной» прятаться в ординаторской от родственников и всего мира. По оптимистичным подсчётам, диван за широкими стеллажами был бы занят полтора месяца, но благодаря финансовым вливаниям, современному оборудованию и препаратам, Эля продержалась два месяца – до дня смерти сына.

«Зашкварный цинизм, конечно, со стороны твоей мамаши», – отрубила тогда Иванушкина, Дамир лишь кивнул.

Кто же отец Тима, имело ли это значение? Так называемый отец Эли лишь пожал плечами, пьяно проворочав языком, что такого позорища в жизни не переживал. Удружила доченька, шалава, вся в мамашу-проститутку.

– Проститутка и есть, – пьяно подтвердил пропитым голосом собутыльник Гришки, неопределённого возраста. Не то нет сорока, не то все пятьдесят. Щуплый, кривоногий малый, с жидкими, сальными волосами, артритными пальцами и перебитым носом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍  – Не дам, – пьяно повёл глазами Гришка.

– Ты бы как человек пришёл, поговорил, расспросил, покалякали, как люди, всё, как на духу рассказали. А то… Но, дыть, кто прошлое помянет, тому глаз вон. Сбежала и сбежала, проблядь, не пропадёт.

– Закрой рот, – прорычал Дамир, подкинув кривоногого, как щенка некрупной породы.

– Ступил, – начал истово креститься щуплый. – Прости, мужик, ступил. Тебе, конечно, такой позор не нужен. Буду молчать! Ей-ей, молчать буду. Сам просто знай, как дело было, а мы – могила. Да, Григорий?

– П-с-с, – Гришка упал на стол, пустив слюну по протёртой клетчатой клеёнке, той самой, некогда новой, купленной Элей по приезду. Она хвасталась нехитрой красотой.