Гонки на выживание

Стенин возвращался домой, на Кутузовский проспект, думая о многом — о Черемисине, о его дочери, о собственной семье, которая тоже теперь была взята на прицел, о Клокове, которого он, оказывается, не сумел понять за столько лет, о том, кто он вообще — этот спокойный властный господин, за десять — двенадцать лет поднявшийся из небытия какого-то скромного НИИ на самый верхний этаж власти, о том, для чего мог потребоваться ему двигатель, и кому он предназначен и насколько надежна, неуязвима позиция Клокова — большого друга Черемисина, общеизвестного защитника интересов России и противника продвижения двигателя «РД‑018» на мировой рынок… Эта позиция Клокова была зафиксирована во многих заявлениях и документах — он создал себе неоспоримое алиби на всех уровнях.

И на уровне юридическом и, что, может быть, еще важнее — в сфере людской психологии.

Чужие, незнакомые и страшные люди везли его домой. Люди, наверняка имевшие приказ в любую минуту разделаться с ним, если бы он вдруг вздумал выказать строптивость, хотя бы малейшее минутное неповиновение.

Во рту разливалась горечь — проклятый желчный пузырь, молчавший столько лет, решил напомнить о себе именно сейчас. Стенину было страшно. И в то же время его деятельная натура яростно противилась мертвящей покорности. Он должен был найти выход, как находил его всегда.

Тяжелее всего было сознавать, что косвенно или прямо, в той мере или иной, он был причастен к смерти своего начальника и наставника, масштаб и человеческие качества которого знал лучше других.

И лишь одно не то чтобы оправдывало, но как бы слегка утешало — что там, в кабинете, он не успел сказать Клокову о том, куда так спешил Черемисин… В ином случае он был бы прямым виновником, прямым наводчиком и пособником убийц. И тогда у него остался бы лишь один выход… С таким на душе и совести он жить бы не смог.

И вдруг Роберт Николаевич засмеялся. Да ведь Клоков же знал все! Знал все заранее, дословно, если был засечен и подслушан тот разговор в машине. А он был подслушан, несомненно.

Клоков наверняка отслеживал все контакты, он был осведомлен и о разговоре с Курцевским, и, значит, для него, Стенина, не было отныне ни мгновения свободы, ни минуты покоя.

Этой ночью он не сомкнул глаз. Родные — жена и двое сыновей, остались под Москвой, в их служебной квартире на «новой стройке», в поселке «Апогея». Он был один. А ему звонили и звонили — о гибели Черемисина уже сообщили по телевидению и по радио в вечерних выпусках новостей.