Его моя малышка

«И его тоже вряд ли забудешь», — невольно хмыкнула Марина, хотя рост Гомельского был всего метр восемьдесят семь. И тут же вспомнила о другом. Что у её донора тоже были тёмные вьющиеся волосы, зелёные глаза и рост метр восемьдесят семь. И она ничего не знала два года назад, когда его выбрала, ни о росте Довлатова, ни о Гомельском.

Оглядываясь по сторонам в зале, она удивилась, что до этого момента и не замечала, насколько он высок.

Но больше чем его рост, сильнее, чем отсутствие детей в этой красивой зале с камином и винтажной позолоченной мебелью, залитую ярким светом и наполненную, кроме немногочисленной взрослой публики, приятной ненавязчивой музыкой и запахом живых цветов, её удивил инстаграм-аккаунт его жены.

Среди нескольких тысяч снимков там почти не было детских. Только постановочные, с заказанных фотосессий.

У самого же Гомельского на странице, наоборот, было скудно с его портретами, но каждым достижением дочери он щедро делился и гордился. «Первый зубик. Первые шаги. Мы улыбаемся. Мы смеёмся.

Вредничаем. Едим руками. Первый раз увидели кошку», — невольно улыбнулась Марина, вспоминая именно этот снимок, где Диана презрительно сморщилась, разглядывая усатое-полосатое живое существо.

И именно в этот момент Гомельский обернулся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15. Роман

Роман, конечно, всегда знал, какая его жена эгоистка и насколько избалована. Но так незрело, инфантильно и безответственно она вела себя первый раз.

Он всё же надеялся, что за три года их совместной жизни она повзрослела. Что свой ребёнок сделал её мудрее. Но, похоже ошибся во всём. И он не смог её простить, когда до сих пор трезвая, она пришла к нему мириться. Не извиняться, а именно мириться. Пока не смог.

Но вечер ещё даже не начался. И уж точно он не хотел сделать его памятным ссорой. Просто ему нужно больше времени, чтобы отойти.

А эта удивительная женщина, Марина Скворцова, что так неожиданно преобразилась и удивила его снова, излучала такое живительное спокойствие, вела себя так естественно, смеялась так искренне и смущалась так трогательно, что он словно оттаивал рядом с ней.

Не таял, а именно оттаивал, как промороженный насквозь кусок мяса. Покрывался мурашками, как изморозью, когда она нечаянно его касалась. И время от времени, когда она отворачивалась, закрывал глаза, стараясь угадать духи, но чувствовал только запах её кожи и что-то до боли знакомое и родное.