Его моя малышка

Первое её «зачем» прозвучало, когда дворецкий (или как они тут называли дяденьку в ливрее с военной выправкой и осанкой, что помогал гостям раздеться, забирал подарки и показывал дорогу) попросил её оставить ему большого ехидного плюшевого зайца, что она принесла в качестве подарка.

— Чтобы хозяева смогли отблагодарить вас в ответ, отправить бутылку шампанского или какой-нибудь презент, — всё также вежливо пояснил он.

— Ох и причуды у этих богатых, — присела она, чтобы поправить завалившуюся набок игрушку. — Будь ей хорошим другом, косой! — погрозила она пальцем зайцу и кивнула, прощаясь.

Вчера ради этого зайца она впервые, спустя год, переступила порог квартиры, которую купила, когда узнала, что забеременела и обставляла с такой любовью.

В детской пахло сыростью. Музыкальная карусель над пустой детской кроваткой жалобно пиликнула, наматывая на ярких пчёлок паутину. На пыльной поверхности комода с пелёнками и ползунками Марина нарисовала сердечко и, достав этого зайца из хрустящего целлофана, ушла, не оборачиваясь.

Сейчас она тоже не обернулась, хотя стеклянный заячий взгляд словно прожигал спину. Она поправила горшок с цветком, опасно накренившийся к мраморным ступеням. Поблагодарила дворецкого, что бросился ей помогать. Передала ему забытого каким-то дитём на перилах потрёпанного игрушечного цыплёнка. И как Золушка, спешащая на бал, взбежала по парадной лестнице.

Сердце то ли от волнения, то ли от бега выпрыгивало из груди, когда она вошла в распахнутые двустворчатые двери гостиной.

И «принц» не заставил себя ждать.

Вернее, его спина, затянутая в строгий чёрный фрак.

Его густая шевелюра была по случаю праздника обновлена стрижкой, и голова с аккуратным бритым затылком заметно возвышалась над головами других участников беседы, которую непринуждённо вели несколько мужчин.

«Метр девяносто четыре — рост Довлатова», — зачем-то вспомнила она писателя, когда вчера вечером решила всё же ознакомиться с фактами жизни частного инвестора Романа Гомельского, щедро и на все лады изложенные в сети.

"Гомельский тоже был темноволосым, с густой щетиной, широкоплечим, но скорее изящным, чем могучим, и скорее красивым, чем просто мужественно-обоятельным, тоже выделялся в толпе.