Чувство льда

Почему вы отвергаете мысль о том, что кто-то из них вам пишет?

– Как же вы не видите разницу? – раздраженно спросила Любовь Григорьевна. – Юрцевич чувствовал себя жертвой, он был умным человеком и не мог не понимать, почему его два раза посадили, хотя и по уголовным статьям. После перестройки быть диссидентом советского времени стало не стыдно и даже модно, и он с гордостью мог рассказывать об этом сыну. А тому, кто его посадил, чем гордиться? Тех, кто боролся с диссидентами, до сих пор гнобят на каждом углу. Они никогда в жизни не признаются, что делали это.

– Сейчас – не признаются, согласен с вами, – кивнул Антон, – ну а раньше, до перестройки? Вполне реально. Одним словом, Любовь Григорьевна, мне нужно узнать фамилию того комитетчика, тогда я смогу выяснить, есть ли у него дети и чем они занимаются. Мы должны проверить все возможные варианты.

– Откуда же я знаю его фамилию? – развела руками Филановская. – Мама никогда ее не называла.

– А если спросить у Тамары Леонидовны?

– Да вы с ума сошли, – зашипела она.

"– Любовь Григорьевна, голубушка, я не собираюсь ни во что посвящать вашу матушку, она старый и не вполне здоровый человек, и ей такие переживания совершенно ни к чему. Уж поверьте мне, я найду пристойный повод задать ей этот вопрос, и она ни о чем не догадается.

Ему довольно быстро удалось уговорить Филановскую. Разумеется, никакой комитетчик из прошлого Антону не был нужен, он уже был почти уверен, что все дело в инженере Колосове, и именно для этого ему и хотелось побеседовать с Тамарой Леонидовной наедине.

Любовь Григорьевна привела его в комнату матери и позвала сиделку ужинать. Старая актриса полулежала на диване в красивом шелковом халате, держа в одной руке очки, в другой – толстый том Шекспира.

– О, я вас знаю, – без предисловий заявила Тамара Леонидовна. – Вы работаете у Сашеньки, да? Я вас вчера видела.

Ну вот, а дочь утверждает, что мать ничего не помнит и никого не узнает. Как бы не так!

– Совершенно верно, – лучезарно улыбнулся Антон.