Чувство льда

Недаром Любовь Григорьевна сказала, что фамилия показалась ей знакомой. Значит, она знала о Колосове. Ну и почему она замолчала и испугалась? Надо дожимать, и дожимать прямо сейчас.

Голоса в комнате Тамары Леонидовны сделались громче, в них появились нотки раздражения и отчетливо стали слышны слова.

– Я не понимаю, почему в репетиционном зале посторонние! Мне мешают репетировать!

– Мама, ты не в репетиционном зале, ты у себя дома. Перестань валять дурака.

– Нет, я не дома! Я именно в театре! И здесь я всех знаю, а дома я не знаю никого, даже эту, ну… эту.

– Кого – эту?

– Ну, у кого я сейчас живу. Я ее не знаю.

– Мама, ты живешь со мной, я твоя дочь Люба. И ты сейчас находишься дома.

– Какая Люба? Я тебя не знаю. Поди прочь, не мешай нам репетировать.

Оглушительно хлопнула дверь, послышались быстрые шаги – Любовь Григорьевна возвращалась.

– Это невозможно!

Она тяжело опустилась на свое место за столом и обхватила голову руками.

– Она меня изводит, специально изводит. Так не бывает, чтобы она узнавала всех, кроме меня.

Филановская открыла ящик стола, достала мензурку и флакон с сердечными каплями, долила немного воды из стоящего на подоконнике хрустального кувшина и залпом выпила. На худощавом запястье сверкнул под ярким светом люстры изящный золотой браслет с бриллиантами."

"«Умно, – с насмешкой подумал Антон, – сбегала к матери, спровоцировала скандал и теперь с чистой совестью пьет свой валокордин, или корвалол, или что там у нее.

– Мы можем продолжать или вам нужен перерыв? – заботливо спросил он.

– Нет-нет, давайте продолжим.

Она снова потянулась к списку.

– Мы остановились на Колосове, – зловредно подсказал Тодоров, который хотел на всякий случай проверить свои впечатления.

Да, актрисы из Любови Григорьевны не получилось бы никогда, владеть собой она совсем не умела.

– Да, – дрожащим голосом ответила она, делая вид, что усердно изучает перечень фамилий, – вот Степу Горшкова я видела… Ирины Игоревны не было, я специально про нее спрашивала, мне сказали, что она приболела…

Разговор постепенно вошел в рабочую колею, Любовь Григорьевна вспоминала минувший вечер, но ничего интересного Тодорову не поведала.