Чистосердечное убийство

Через час Лев Иванович снова был в изоляторе, в комнате для допросов.

Когда Ершова ввели, Гуров по его глазам понял, что майор сильно взволнован. Это предчувствие или он что-то знает?

— Что вы такой нервный? — спросил Лев Иванович, когда тот уселся на стул и сжал руки на коленях.

— А я не должен быть нервным? — осведомился Ершов глухим голосом. — Мне улыбаться надо? Вы зачастили ко мне, а ничего хорошего я в этом не вижу. Особенно если учесть, что в прошлый раз мы объяснились.

«Судя по стиснутым зубам и напрягшимся желвакам на скулах, Ершов и в самом деле решил замолчать и не отвечать на вопросы. Жаль мужика, — подумал Гуров. — Он даже не знает еще, насколько все плохо».

— Нет, Ершов, — возразил полковник. — Не тот сейчас случай, когда вам можно играть в молчанку и вешать на себя чужие грехи. И как раз из-за вашей дочери.

— Что с ней? — Ершов вздрогнул, сразу догадавшись, что этот человек пришел к нему не с добрыми вестями.

Глаза у него сделались очень большими, просто огромными.

— Что?

— Плохо. У меня есть основания полагать, что ее похитили.

— Вот!.. — бесконечно усталым голосом сказал Ершов, опуская голову. — Это и случилось. Я же говорил вам, что она — залог всего. Что ее не пощадят, если я открою рот. Зачем вы все это делаете? Вам-то какая разница, кого посадят? Бурмистрова уже не вернешь.

— Для меня очень большая разница, — жестко ответил Гуров. — Просто огромная! Так возможное отличается от невозможного. Сидеть должен тот, кто убил. И тот, кто велел это сделать. Невиновный человек не может угодить за решетку! Дети не обязаны страдать из-за грязных игр взрослых. Скажите, разве это не повод, чтобы вмешаться во все то, что тут происходит? Вы, майор полиции, мне говорите такие вещи!

— Я отец! — закричал Ершов, глядя в глаза Гурову. — Понимаешь?

— А что, отцы перестают быть офицерами полиции? Они не борются с преступностью? И не надо на меня так смотреть, я вас жалеть не буду.