Час шестый

Накинул на плечи, хотя и не свежее, полотенце. Он стриг бороду и рассказывал, кто поехал в лес ловить Павла.

— Надо тебе спешить, Данилович… Больно уж торопился милиция-то! Говорят, что ты вооруженный и опасный…

— Да ну?

— Усова тут караулить заставили, сами ушли в лес.

Счетовод понес усовское ружье.

— Успеем… В дождь они там застрянут надолго. Придут к вечеру, не раньше… Значит, говоришь, вооруженный?

Павлу было и смешно и горько.

— Василья, братана-то, не видал? — переменил разговор Нечаев.

— Не знаю, где отец, где брат, не знаю…

Павел велел стричь скорее.

— А я этого парня Васькой назвал. В честь твоего братана… Как он тогда с Дымовым-то разделался, любо-дорого! Больше в деревню Акимко не показывался.

— А может, бывал? — усомнился Павел.

— Нет, Павло Данилович, не бывал… Вчерась, правда, в церкви плясал, дак пришел в Шибаниху по другой причине…

— А по какой, скажи-ко мне, Иван Федорович?

Но Ванюха Нечаев так разгорячился, что разбудил младенца.

— Не та у тебя Верка! Зря и думаешь! Давно бы вся деревня знала, если бы скурвилась баба… Да вот сестра Людмила тебе скажет лучше меня!

Людмила Нечаева как раз открыла двери в избу. При виде Павла она чуть не уронила ведро с водой, охнула, а Нечаев проговорил:

— Сбегай-ко за Верой Ивановной! Да поскоряя! Скажи… так и так…

Людмила мигом исчезла.

Павел едва успел добрить правую щеку, жена прибежала в слезах.

Иван Нечаев выскочил на крыльцо:

— Бери, Данилович, мою бритву-то! Лишний раз вспомнишь на чужой стороне.

И сунул в карман Павла футлярчик с бритвой. Мужики обнялись и поцеловались еще раз. Павел послал плачущую жену к Судейкину:

— Пусть даст хоть один листок! Он знает, какой… Я буду около мельницы!

И бегом устремился из деревни в поле.

Дождь прекратился. Сплошные тучи шли далеко где-то, лесной стороной. Но ветер все так же безжалостно рвал черемухи и березы, бесчинствуя в шибановских палисадниках.

Карько, привязанный Жучком на отаву, высоко вскинул голову. Мерин зорко глядел на Павла, прядая ушами.

Павел бежал к своей мельнице."

"Крылья, подпертые всего одной подпоркой, вздрагивали, словно бы порывались в небо.