Час шестый

Ощущение близкой беды не покидало Павла Рогова. Смутное чувство тревоги он объяснял приближением дурной погоды. На первом большом стожье Павел обнаружил еще одну прямую тропу. Не заросла, милая, до сих пор! Не пропала. Вспомнилась давно забытая материнская песенка: «Вы прощайте, поженьки, все пути дороженьки. Поженек не кашивать, по ягоды не хаживать…» Тропа сократила дорогу. Напуганный неизвестным всадником, Павел в гумне переждал большой дождь. Он сердцем чувствовал, что погоня за ним близка, решил никому на глаза не показываться.

Бежать, бежать в сторону Северной железной дороги! Во что бы то ни стало он должен уехать. Он должен, должен…

Одно дело решить умом, другое дело то, что приказывало сердце. Оно сквозь дождь и тревогу повлекло Павла к роговской бане. Павел покинул гумно. Как будто никто не заметил, никто не встретился, когда пересекал деревенскую улицу, хотя дождя уже не было. Лишь ветер безжалостно трепал в палисадниках рябины с березами. А, будь что будет! Сколько еще хорониться от людских глаз? Пусть хоть сейчас арестуют, но он должен еще раз повидаться с женою и детками.

Может, он никогда больше их не увидит… Вспомнилась встреча с Верой у Самоварихи. Тогда в бане он успел лишь поднять на руки младшего да обнять старшего и Серегу с Алешкой. Жена угостила разномастными милостыньками, но кусочки никак не лезли в рот. Вера с трудом сдержала сдавленный крик, когда уже под утро Павел уходил к дедку Никите…

Нет, сейчас он не пойдет к реке! Главное, у кого-нибудь хоть на скорую руку остричь и затем сбрить отросшую бороду.

Еще поймать бы Судейкина да выпросить чистый листок с печатью. У него есть, может, и не один даст?.. Самовариха и та знает про эти листки. Попросить бы божата, он бы дал какую-нибудь справку. Не стоит его подводить! Посадят опять… Эх, у кого бы побриться?

Ноги сами принесли к дому Нечаева. Павел прыгнул на нечаевское, дождем вымытое крылечко, без предупреждения влетел в избу. Нечаев качал драночную зыбку, задернутую розовым ситцевым положком.

Остановил скрип очепа, оглянулся. Долго, без всякого страха, но с удивлением глядел Ванюха на бородатого, чем-то знакомого мужика.

— Что, Иван Федорович, не признаешь?

— Рогов? Пашка?

— Он и есть…

Нечаев бросил зыбку и трижды, крест на крест, расцеловался с Павлом.

— Вот бегаю от товарищей… — промолвил Павел. — Много уж месяцев… А все рассказывать некогды. Не сбреешь ли бороду?

— Садись!

Нечаев ничего не стал расспрашивать, усадил беженца на табуретку.