Вечный шах

Очень жаль, что сразу не насторожился…

Гортензия Андреевна пожала плечами:

– Вполне рядовая просьба. Даже у конченых подонков в душе иногда вспыхивают искорки родственных чувств, особенно на пороге смерти.

– Тогда я тоже так подумал, но, с другой стороны, когда тебе вышка корячится, тут особо уже не до племянников. Ну, задним умом мы все крепки. Короче говоря, сейчас действительно появляются схемы лечения детской онкологии, которые ведут к полному выздоровлению, но они дорогостоящие и пока в большом дефиците.

– Господи, а Петровскому-то зачем это было надо? – воскликнула Гортензия Андреевна.

Дубов развел руками:

– Теперь не спросишь, а самому гадать – дело пустое, чужая душа – потемки! Не исключено, что научное тщеславие. Запутывая следы и отводя подозрения от Смульского, Евгений Степанович набросал психологический портрет, максимально далекий от Бориса Витальевича, и он по несчастью совпал с личностью Кольцова.

– Все равно как-то странно, – протянула Гортензия Андреевна, – как уважаемый и компетентный психиатр согласился на такое ужасное нарушение профессиональной этики и вообще всех человеческих понятий?

– Возможно, Смульский знал о нем что-то неприглядное и шантажировал его?

– Что-то более неприглядное, чем укрывательство маньяка?

– Вы правы, поведение, мягко говоря, странное, но зато все сходится, – сказала Ирина.

– Но почему тогда Кольцов сразу не признался, что оговорил себя?

– А кто ему доложил о смерти психиатра? – фыркнул Дубов. – В любом случае тот ясно дал понять бедняге, что шаг вправо шаг влево, и ребенок выкидывается из протокола.