Удар «Молнии»

— Н-н-ну, блин!.. Под вашу ответственность! — сверкнул глазами «ковбой».

В полукилометре от трассы простояли минут двадцать. Видимого интереса к одинокой машине в степи никто из проезжающих не проявлял.

И вертолет больше не появлялся в небе.

— Все, это определенно наши, — заключил Глеб. — Техника драная, но тактика знакомая. И порубят нас на этой дорожке, Саня."

"У «ковбоя» сдавали нервы — бессмысленные, бездарные штурмы одного и того же города не прошли бесследно. Он резко обернулся к «таксисту», корявой, судорожной рукой схватил за грудки, притянул к себе, дыхнул в лицо:

— Ну, падла… если ты сдал — зарежу!

— Не сдавал я! — прохрипел владелец машины.

— Предлагаю вариант, — сказал Глеб. — Такси отпускаем. Ты, Саня, берешь обоих парней и уходишь в степь. Я останусь тут. Они же меня пасут… Оружие спрячете. А встретимся потом, допустим, на заправке у въезда в Невинномысск. Годится?

— Не годится, — сразу же возразил Грязев. — Так долго искал тебя, не хочу расставаться.

— Расставаться — не расставаться, это все из области чувственности, — жестко заметил Головеров. — Поговорить мы успеем и в Москве, за бутылочкой хорошего коньяка.

— Коньяка я напился на всю жизнь. Даже «Двин» пробовал. А он — царь вин.

— Хорошо, «Смирновскую» возьмем. Или «Абсолюта».

— Обыкновенной водяры из коммерческой палатки. По четыре пятьсот.

— Отстал… Водяру в палатках уже не продают. И она уже по двадцатке.

— Во, цены растут! — удивился Саня.

— Понял, — прервал Глеб. — Кажется, один такой котел мы проезжали.

— Проезжали, километров шесть отсюда. И вагончик. На асфальте же — три заплатки всего. Это на две бригады?

— То есть, мы между двух котлов.

— Да… И проселок этот как будто случайно подвернулся.

— Они нас просчитали? — подумал вслух Глеб.

— Расслабились мы, брат, — усмехнулся Грязев. — И дым Отечества нам сладок и приятен… Ты в Москве давно был?

— Кажется, последний раз в прошлом веке… Думаю вот, вернусь, а участковый мою квартиру занял. И прописался… Ты пустишь к себе пожить?

— Не пущу, нижних соседей затопишь… Между двух котлов это же не между двух огней?

— Знаешь, я ведь тебя с той зимы не видел, с девяносто третьего, — вспомнил Головеров.