Ты теперь моя

Никогда прежде мне не приходилось мыть женщине голову. У Юли густые и длинные волосы, и, как я ни промываю пряди, все мне кажется, что пена алеет от напитавшейся в них крови. Смываю и вновь намыливаю. Проделываю эти манипуляции раза три подряд. Потом растираю намыленной мочалкой все ее тело, доходя до пят. Все это время она покорная и тихая, словно ребенок. Только команды выполняет: подними руки, повернись, раздвинь ноги.

Из душа ее выношу закутанной в полотенце. Поднимаюсь наверх и впервые несу ее в свою спальню.

Не знаю, почему. Не хочу размусоливать мысли по черепу, просто сворачиваю с лестницы в другой конец коридора, не давая себе никаких зарубок и объяснений.

В комнате слишком светло. Задергиваю шторы, чтобы приглушить эту яркость. Хочу напряжение скинуть на ноль, но оборачиваясь и натыкаясь взглядом на Юлин силуэт, ощущаю совсем другой градус.

— Сними полотенце и забирайся под одеяло.

Она распускает узел на груди и дает махре соскользнуть на пол. Так же молча избавляется от тюрбана на голове.

"

"Когда мы оба оказываемся под одеялом, сердце отчего-то еще сильнее разгоняется. Я немного удивлен, потому что это не разгар возбуждения. Не до этого сейчас. Как ни странно. Это что-то другое. Мощное, мучительное и тягостное.

Слышу, что Юля все еще беспокойно дышит.

— Не бойся. Я бы не позволил ему тебе навредить. Никому не позволю.

— Я не боюсь. С тобой. Мне хорошо. С тобой хорошо, — едва слышно высекает она. — Мы будем спать?

— Можем поспать.

— Тебе никуда не надо? Ты же не оставишь меня? — и тут же, не давая ответить, горячим шепотом просит: — Не оставляй меня.

— Не оставлю.

— Когда тебе угрожала опасность, я едва не умерла от страха, — припоминает с тихим выдохом. — Сегодня тебе тоже было страшно?

Это не любопытство и не провокация. Это ее способ в свою очередь помочь мне поймать баланс. Она знает ответ.

И теперь его знаю я.

Глава 26

Если завтра Армагеддон вдруг, и двое лишь выживут,

Я знаю, как их зовут, я знаю их имена.

© Рита Дакота «Армагеддон»

Юля

Глухую тишину леса прорезает тоненькое пение снегирей.

Ежась, я глубже вдыхаю морозный воздух и резко отбрасываю за спину косу. Выказывая клокочущее в груди нетерпение, пронзаю застывшего рядом Сауля горящим взглядом. Он, пожевывая сухую травинку, лишь сводит брови и жестом приказывает не отвлекаться. Следом дает отмашку легавым[10]: они тотчас бросаются в сторону реки.

Мы передвигаемся медленно. Осторожно ступая на заиндевевшую траву, слышу, как хрустят под ней сухие ветки.