Клин клином

А тогда? Много ли мозгов у восемнадцатилетнего? – Он делает паузу, чтоб не сорваться на матерщину. – Ладно, плевать. Он нашел мне адвоката, потому что без суда не обойтись. Клевета, унижение человеческого достоинства, побои, шантаж… короче, целый набор. Отец уверен, что прилетит ответный иск от Лапыгиных.

– Если так, то расскажи Славке все. Я имею в виду вообще все. Его это тоже касается, будет нечестно по отношению к нему, если ты промолчишь.

– Когда все решится – обязательно.

Этот ответ Толику не нравится, но недовольство он не выказывает, только отворачивается, нахмурившись, мол, знаем ваше «обязательно» – плавали.

Его понять можно: Мурат не только будто не доверяет Славе, но и создает нехорошие условия, при которых и Толик будто не доверяет тоже. Они вдвоем знают тайну и варятся в ней, а их общий друг долгое время торчит на отшибе. Наверняка Слава сильно расстроится, когда Мурат откроется ему до конца. Если откроется.

Денис заявляется с кривым от раздражения лицом. Поговорить хоть чуть-чуть, даже подышать в сторону друг друга не получается.

Толик быстро хватает Дениса медвежьими руками и тащит вглубь стадиона. Царев совсем кислый, идет на пробежку как на казнь, стыдливо бубня под нос, что его вообще-то ненадолго отпустили.

Слева беговая дорожка огибает волейбольную площадку, справа – Слава и его малышня носятся с мячом. Когда-то в школьные годы Мурат так же сидел на трибунах, наблюдая за другими. Сейчас – наблюдают за ним. Денис без усталости заканчивает с Толиком круг, на повороте он поднимает голову проверить, смотрит ли Мурат на него.

Убедившись, что да, смотрит, притом топко и неотрывно, улыбается себе, отчего его щеки пуще розовеют, и бежит дальше. До того же поворота, чтобы поднять голову снова.

Мурат думает о том, как бы все получилось, учись они в одной школе. И получилось бы? Влюбился бы Денис в него, наивного и незрелого? Или же ему больше по душе сегодняшний Мурат – сухарь и грубиян? Нет, эти глупые «если бы да кабы» погоды не сделают: с какой стороны ни глянь, они вдвоем из разных миров.

Однако есть в этой разности своя прелесть, горькая и волнующая. Драма тоже – есть.

Что-то, что приятно трепещет в сердце, Мурату трудно назвать любовью, и обычной симпатией – язык не повернется. Подобное для него впервые, но так ли важно искать этому название? «Все уже происходит, и то, как я это назову, ничего не поменяет». Кирилл в тот роковой день сказал, что Мурат всегда был «таким», что об этом в курсе все, кроме него самого.