Реквием по любви. Грехи отцов

— Получается, вы в этот круг… тоже не входите?

Скрипучий смешок:

— Я выше него, лапуля!

— Какой вы особенный! — нервно фыркнула. — Почему… выше?

— Скажи лучше, почему ты тянешь время?

— Страшно, — призналась как на духу. — Отдышаться бы для начала.

— Ступай, — легкий толчок между лопаток. — Ждет же!

— Но я…

— Все, Лиза! Побалагурили, и хватит – не шутки шутим. Иди!

От его стального низкого голоса холодок прошелся вдоль позвоночника.

Элита, блин!

Ее трясло, как трусливого кролика.

В душе творился сумбур. Полнейший хаос. Даже улыбнуться, пусть фальшиво и через силу, и то заставить себя она была не в состоянии. Просто шла вперед, машинально переставляя одеревеневшие конечности.

Не чувствуя под ногами твердой земли.

Да вообще ничего не чувствуя, кроме пленившего ее пристального взгляда.

Волнение. Трепет. Любопытство. Все потеряло свой глубокий смысл.

Лишь шаг. Затем еще один. И еще!

Сложно сказать, почему она замерла вдруг, преодолев всего половину разделяющего их расстояния. Лиза все четче осознавала, что готова рвануть в объятия дяди… в любую секунду. Сжать его крепко-крепко. Расцеловать в обе щеки! И сдерживаться от столь внезапного порыва становилось все сложнее. С каждым новым вдохом.

Спокойно!

В их кругах подобное поведение может считаться неприемлемым.

Настойчиво игнорируя болезненный комок в горле, Лиза уверенно выдержала тяжелый взгляд родственника. А потом и вовсе, удивляя даже саму себя, бросила холодно и высокомерно:

— Ты тоже считаешь меня… величайшей ошибкой отца? Да?

— Лиза! — в зловещей тишине голос Аркадия Михайловича звучал предостерегающе.

Однако Похомов зря распинался.

— Скажи мне! — собственный голос вибрировал от напряжения. Удивительно, как еще на визг не перешла. — Только честно, скажи!

Хмыкнув, дядя откинулся на спинку стула:"

"— Не ошибкой, — задумчиво потер он свой щетинистый подбородок, — слабостью! Маринка сделала его счастливым. Немыслимо счастливым. А вместе с тем и…непростительно слабым.