Последний штрих к портрету

"

"В течение учебного года они иногда садились в «Красную стрелу» и ехали в Питер, чтобы сходить там на какой-то новый нашумевший спектакль. Для этого бабушка освобождала дни от работы и ночи от дежурств. Частенько с ними ездил бабушкин друг Вадим Алексеевич. Точнее, он с ними ездил почти всегда, оплачивая и проезд, и билеты, и гостиницу. Каким бы замечательным врачом ни была бабушка, у Вадима Алексеевича денег было гораздо больше. Он был крупным бизнесменом, а жил один, без семьи, поэтому, не скупясь, тратил деньги на Глашу, покупая ей одежду в дорогих московских бутиках, даря украшения на дни рождения.

Бабушка у него ничего не принимала, довольствуясь своими золотыми часиками и камеей под горлом, да еще стильными, но недорогими кольцами из серебра, украшавшими ее руки, когда ей не надо было идти на работу. А вот на Глаше «отрываться» разрешала.

Пожалуй, Вадима Алексеевича Глаша считала кем-то вроде дедушки, который умер задолго до ее рождения. Он, бабушка и театр составляли весь ее мир, в котором ей было хорошо и уютно, как всегда бывает там, где тебя искренне любят.

* * *Наши дни, Москва

Уютный мир колокольцевской квартиры, в котором Катя всегда ощущала, что ее любят, казалось, был бесповоротно разрушен совершенным здесь преступлением. Нина Петровна, соседка и давняя приятельница Аглаи Тихоновны, была убита ударом, нанесенным в висок тяжелым старинным канделябром, стоявшим на тумбочке в прихожей. Видимо, преступник действовал в спешке, потому что даже не стер с канделябра отпечатки пальцев.

Дактилоскопическая экспертиза показала, что на металле сохранились отпечатки Аглаи Тихоновны, что было неудивительно, поскольку именно она была хозяйкой антикварной вещицы, домработницы, которая по четвергам убирала квартиру Колокольцевых, Михаила Лондона, рассказавшего, что брал канделябр в руки, когда приходил к своей тетушке на день рождения, и некоему неустановленному лицу, которого не было в полицейской базе данных.

– Слушай, Катерина, а ты ведь меня фактически спасла от обвинений в еще одном убийстве, – отдуваясь, сказал Кате Лондон, позвонивший ей назавтра после случившегося.

– В смысле? – не поняла Катя. – Ты что, все-таки признался следователю, что был у дамы сердца?

– Нет, пока не признался, потому что меня больше никто не спрашивал. И подожду пока признаваться, потому что благодаря тому, что ты – мое алиби во втором убийстве, ясно, что и первого я не совершал.

– Признаться, я не очень тебя понимаю.