Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Апраксин переоделся в беличий халат, велел готовить ужин. Все ушли, оставив его одного…

Из боковой двери почти неслышно, словно дух, выступила фигура человека, и цепкие пальцы сжали плечо фельдмаршала.

– Не надо звать адъютантов, – сказали Апраксину прямо в ухо. – Они уже не придут… По указу ея императорского величества, осударыни кроткия сердцем Лисавет Петровны, ты арестован, фельдмаршал… Вот теперь – встань!

И он встал. И затрясся. И зарыдал:

– Хочу предстать пред светлые очи осударыни… Желаю истинную правду о несчастном походе единой ей высказать!

Его толкнули в темь боковой ниши:

– Правду будешь сказывать пред инквизицией российской! Где бумаги твои лежат? Письма где воровские? Кто приказал тебе армию русскую бесчестно за Тильзит отвести?.

* * *Если причин постыдной ретирады не понимали солдаты, то в Петербурге даже не хотели в это верить. До Тильзита – да, Конференция соглашалась на тактический отвод армии до Тильзита (ведь следовало спасти больных и раненых!).

Императрица еще не оправилась после «падения» в Царском Селе. Число жертв в этой войне от нее скрывали. И со всей осторожностью доложили Елизавете об отходе армии Апраксина на зимние квартиры.

– Далеко ль бежали? – спросила она подавленно.

– Да кто куды… казаки – те аж в Великие Луки поспели.

– Супостаты! – заплакала Елизавета.

Жила она в каком-то полусне. «Только бы ныне не помереть, – призналась как-то Воронцову. – Хочу видеть у ног своих все знамена Фридриховы! А умри я сейчас – и мой наследник знамена эти вас целовать приневолит…» По стеночке, по стеночке она выбиралась из спален, тащилась к столу на разбухших ногах. Садилась, как старуха, – медленно.

– А где Серж Строганов? – спрашивала.

– Изволил ночевать сей день в Ораниенбауме.

– А Нарышкин где?

– Тоже к молодым отъехал.

– Что они так спешат карьер при молодых делать? Я ведь еще не померла. Я ведь еще императрица…

Эстергази при свидании с Елизаветой стал жаловаться на канцлера Бестужева, который торопит банкира Вольфа со скорейшим прибытием нового посла Англии, на смену удаленному Вильямсу.

– Ваш двор, – говорил он, – войны с двором Сент-Джемским не ведет, но вражда в политике определилась ясно.