Осень в Сокольниках

Из ванной он вышел почти успокоенный. Насухо вытерся полотенцем, надел халат и заварил себе зеленый чай. Он сидел, пил ароматную жидкость и курил. Курил, забыв о дневной норме сигарет.

Семен появился часа через три. По его лицу Долгушин понял, что случилось что-то непоправимое.

— Юрий Петрович… — Семен тяжело упал в кресло. — Юрий Петрович.

— Говори.

— Выпить дайте.

Долгушин подошел к бару, открыл его, вынул початую бутылку джина и бокал. Он налил Семену половину бокала, потом, посмотрев на его бледное лицо, налил полный.

Семен жадно, давясь, выпил жгучую жидкость, потом сидел несколько минут, зажав рот ладонью. Долгушин брезгливо смотрел, как медленно розовеет его нечистое, угреватое лицо.

— Милиция…

— Что милиция?

— За Алимовым милиция пришла, он на машине с Серегой подорвал, те стрелять начали, и они разбились. Насмерть.

— Кто сказал?

— Да весь переулок об этом говорит."

"— Точно насмерть?

— Точно.

— Значит, повезло нам.

— Повезло, Юрий Петрович.

— Вот что, Семен, — спокойно, даже слишком, сказал ему Долгушин.

— Куда?

— Найдешь место, страна большая, а денег у тебя хватит. Паспорт, что я тебе дал, цел?

— Конечно.

— Все, Семен, прощай. Будет надо, я тебя найду. Сроку тебе на все дела — три дня.

Семен пошел к двери и, открыв ее, на пороге внезапно обернулся. Он несколько минут внимательно разглядывал Долгушина. Высокого, статного, великолепно причесанного, в белом заграничном халате.

Посмотрел, усмехнулся недобро. И исчез услужливый, заискивающий Семен Яковлевич Липкин. Не было больше человека смешно и пестро одетого. На пороге квартиры стоял зверь. Матерый, опытный, опасный.

— Что, Юрик, — блеснув золотыми фиксами, ощерился он, — пар выпускаешь, падла? Не хочешь халатик махровый, парижской работы на бушлат менять? А?! Боишься, гнида?

— Ты, сволочь! — Долгушин шагнул к дверям.

— Стой! Не то запорю, как телка.

Долгушин остановился. Он видел лезвие ножа и руку видел с синей татуировкой, которую почему-то не замечал раньше. Не обращал на нее внимания. А сейчас рука с татуировкой и нож стали единым — угрожающим и страшным.

— Ну вот что, Каин, — насмешливо сказал Семен, — кличку же себе придумал.