Назову своей

– Скажи, – шепнул Игнат, продавливаясь дальше, встречая рефлекторное сопротивление. – Скажи, что ты чувствуешь.

Он надавил сильнее, вошёл наполовину, остановился. Почувствовал, как впиваются ногти в его плечи.

– Не молчи, – повторил он. – Скажи, хорошая моя.

В момент, когда Игнат двинулся дальше, Шура, наконец, отмерла. Из глаз брызнули необходимые слёзы обиды, может быть, даже разочарования. Честные эмоции, которые были необходимы Игнату, которые в тот момент он считывал, как с открытого листа книги, но хотел слышать.

– Мне больно! – пожаловалась она. – Больно…

– Я знаю. – Игнат прижал Шуру сильнее, начал осыпать мелкими поцелуями лицо, по которым текли солёные, горячие слёзы. – Потерпи, потерпи немного. Совсем чуть-чуть.

Терпение действительно было на исходе, требовалось несколько сильных движений, чтобы довести процесс до логического завершения. Игнат посмотрел на взлохмаченные волосы, вьющиеся у висков, острый подбородок, зацелованные, приоткрытые губы, покрасневший кончик носа, порозовевшие щёки.

– Сейчас, – пообещал он."

"Запустил руку в густые волосы Шуры, почти расплетая косу. Прижал к груди, долго целовал, отвлекая, а сам в это время постепенно наращивал темп, от которого кружилась голова, перехватывало дыхание. От последних движений, размашистых, сильных, ритмичных, Игнат взорвался настолько острым удовольствием, что на мгновение перестал видеть, слышать, дышать, существовать на планете Земля – испарился, как при ядерном взрыве.

Острая боль была ему ответом, наряду с удивлённым взглядом Шуры – кусать мужа во время его оргазма женщин в патриархальном обществе точно не учат.

– Ой, – пискнул ёж, внезапно показавший, что зубки у него не для декорации. – Я сделала тебе больно. Случайно.

– Мы квиты, – усмехнулся Игнат, легонько поглаживая всё ещё дрожавшую Шуру.

– Но так и должно быть. А вот…

– Попытка искусать обидчика – тоже физиология, – спокойно ответил Игнат.

То, что брачная ночь состоялась и наконец-то удалось снять полуторамесячное напряжение, от которого буквально срывало крышу – ничто, по сравнению с тем, что Шура честно сказала то, что чувствовала, наверняка воображая, что муж хочет слышать другое, и даже укусила, когда боль показалась нестерпимой.