Нам нельзя

Его задержали в городе с личным оружием в виде стреляющего ножа. Твою мать.

Егора Лапина тут же доставляют ко мне в кабинет. Невменяемого. Впрочем, я и сам не лучше. Кулаки чешутся, я едва держу себя в руках, чтобы не разорвать его на мелкие кусочки. Не зря я не хотел его к себе брать — как чуял, что этот придурок прибавит мне геморроя. Молодой, горячий, бунтующий. Он не хотел подчиняться системе, часто ныл и разводил сопли, но Мельников настаивал на том, чтобы я его при себе держал. Мол, я один могу с ним справиться.

— Ты что творишь, гадёныш? — Я прижимаю его к стенке, хватаю пальцами за шею и надавливаю, перекрывая кислород.

Самодовольная рожа кривится от ненависти и сопротивления. Он вдрызг пьян.

Пытаясь что-то сказать, начинает кашлять. Я ослабляю хватку, даю ему немного отдышаться и опять сдавливаю.

— Я тебя спрашиваю, ты что творишь? Ты какого хрена покинул часть? Служить надоело? Зачем ножом махал? Ты, тварь позорная, понимаешь, что тебе и мне за это будет?

Лапин бессвязно мычит и барахтается, пытаясь ухватить глоток кислорода.

Проблемы не заставляют себя долго ждать. Городок, в котором мы служим, маленький, поэтому слухи распространяются очень быстро. Все только и говорят о сбежавшем спецназовце, который надрался в забегаловке и угрожал кому-то из местных ножом.

Он встречает меня после ужина, отзывает в сторону и качает головой:

— У меня в кабинете столичные гости. Тебя требуют.

— Чего хотят?

— У них там много вопросов, Глеб. Такое ощущение, что проёб новенького был только поводом, — произносит Мельников.

Грудную клетку будто танком переезжают. Сука!

Я усмехаюсь, глядя во наглую рожу врущего генерала. Мельников, конечно, не станет впрягаться за меня и рисковать своим положением. В этом нет никакого смысла, потому что я не планировал служить дальше.

— Продался ты, Александр Степанович. Видит бог.