Нам нельзя

Воронцов выдерживает короткую паузу, заставляя меня перестать дышать и покрыться липким потом. В голове проскальзывает мысль, что это явно к не добру.

— Ник…

— Что, Глеб?

— Я пропаду на некоторое время.

— На некоторое это... день, два или неделя? — спрашиваю осторожно.

— Ты думаешь, если бы я знал, то не сказал бы тебе?

Он повышает на меня голос, и мне это не нравится. Становится ужасно обидно и горько. Эта разлука… она выматывает меня. Опустошает до последней капли. Даже не знаю, как я смогу продержаться такой долгий срок.

Перед глазами всё плывет, наворачиваются слёзы. Я пропускаю момент, когда начинает подгорать яичница.

— Не кричи, пожалуйста. — Я выключаю конфорку, снимаю с шеи фартук и бросаю его в сторону. — Ты далеко, а я волнуюсь.

— Мелкая, ты что, плачешь? — спрашивает удивлённо Воронцов. — Чёрт, извини меня, пожалуйста. Я полный придурок.

— Ты не придурок, Глеб… Всё нормально.

Я хочу сказать ему, что безумно люблю и жду его возвращения, но Глеб несдержанно ругается в трубку и сообщает, что ему пора бежать.

В динамике звучат короткие гудки, я откладываю телефон на кухонную столешницу и обнимаю себя руками за плечи. Оказывается, ожидание — это не страшно. Гораздо мучительнее — неизвестность.

Глава 50

Глеб

Десять часов на лютом холоде дают о себе знать.

Глаза слипаются от усталости, тело до сих пор знобит, а голова раскалывается на части. Если бы не грёбаная документация, я бы уже давно завалился спать.

Отложив в сторону ручку, поднимаюсь с кресла и включаю электрочайник.

Сегодня она прислала фото Тумана, который спит в кресле, свернувшись калачиком; фото новой кофеварки; фото со съёмок. И своё. Увидев последнее, где Ника в короткой пижаме, которая едва прикрывает её ягодицы, я ощущаю привычное возбуждение. Сейчас бы сорваться домой и забраться к ней под одеяло, а не вот это вот всё.

Чайник вскипает, я прячу телефон в карман и наливаю в чашку кипяток.

Входная дверь тихо приоткрывается. Я улавливаю запах цветочного парфюма, слишком сладкого и навязчивого. Мне не нравится. Теперь уже не нравится.

Узкие ладони опускаются мне на плечи, затем массажируют шею. Я резко поворачиваюсь и перехватываю запястья. Настя вздрагивает, пугается, а затем начинает широко улыбаться во весь рот.

Она работает медсестрой недавно. Молодая, лет двадцать пять.