Мой темный Ромео

Она любила эти глупые книги.

Я выглянул наружу, нахмурившись. Снег свален в гигантские белые валуны.

— Она тепло оделась, когда уходила?

Голова Оливера вылетела из тарелки перечного супа. Он уставился на меня, ложка выпала из его губ.

— О, на самом деле я не видела, как она уходила. Я делала покупки, — Хетти трижды обернула шарф вокруг шеи, засунув руки в варежки.

Было так холодно, что она надела несколько слоев одежды для своей короткой прогулки по лужайке к дому.

Мои ноздри раздулись.

— Она, наверное, носила там детскую куклу и сандалии.

Хетти рассмеялась.

— Зная ее, наверное, — она помахала мне и Оливеру, прежде чем уйти.

Я оставался неподвижным еще несколько минут, пока Оливер пялился на меня.

Он сунул ложку в тарелку и отхлебнул.

— Знаешь, ты можешь просто позвонить ей.

Я мог бы.

Но она не ответит.

Я подозревал, что ей не понравилось, что я исчез последние несколько дней.

– Я возьму пальто и шарф, чтобы Джаред отвез ее к ней, — я покачал головой, изображая раздражение, хотя я был больше обеспокоен, чем взбешен.

Поднимаясь по лестнице, я напомнил себе, что ничего не должен Даллас. У нас всегда была договоренность, и она это знала.

Что, если мы не виделись несколько дней? Меня она тоже почти не искала.

Добравшись до комнаты Даллас, я с удивлением обнаружил, что она все еще внутри. Тем более, что она лежала в постели.

Печенька и не помышляла о сне раньше часа ночи.

Роза рядом с ним завяла, и только два лепестка цеплялись за нее изо всех сил. Я не мог понять, почему она до сих пор не избавилась от этой дурацкой штуки.

— Дай угадаю, — я ввалился в ее комнату, — ты наняла кого-то, чтобы стоять в очереди за тобой, чтобы тебе не пришлось двигать своей драгоценной задницей…

Остаток фразы застрял у меня в горле, когда я наконец увидел ее мельком.

Наверное, впервые в жизни Даллас Коста выглядела ужасно.

Вишневый румянец окрасил ее щеки, но весь румянец исчез в других местах, оставив ее такой же бледной, как ее умирающая роза. Белые хлопья усеяли ее губы, лишенные влаги, а глаза покрылись тусклой глазурью.

Я положил руку ей на лоб.

Она пылала

— Иисус, — я отпрянул, — ты горишь.

Она была слишком не в себе, чтобы говорить. Или двигаться.