Круг перемен

Максим протянул руку Анфисе, и её рука легко скользнула в его ладонь. Он переплёл пальцы с её пальцами и вдруг решился высказать то, что крутилось у него в голове бесконечной лентой Мёбиуса. И плевать, что на заднем сиденье сидит чужой человек, а такие слова произносятся наедине. Если не сейчас, то когда?

Он с отчаянием взглянул на Анфису и на одном дыхании выпалил:

— Знаешь, я никогда не подарю тебе бриллианты, я буду забывать твои дни рождения и праздники, мне придётся работать по выходным и часто не ночевать дома, а ещё я люблю сладкое и терпеть не могу готовить.

Если тебя устраивает такой неудобный муж, то… — Он замолчал и напряжённо посмотрел ей в глаза. — Может быть, ты согласишься выйти за меня замуж?

Светофор поменял жёлтый свет на зелёный, и поток машин дружно двинул вперёд. Водитель позади нервно засигналил Максиму короткими прерывающимися гудками.

Анфиса смахнула со лба прядь волос, и её глаза показались Максиму бездонными.

— Мог бы и не спрашивать. Конечно, согласна.

Тунис, Бизерта,

1926 год

Установившийся зной сводил с ума, и Вера ощущала себя раздутой жабой с дрожащими внутренностями и выпученными глазами.

Для себя она вывела три вида летней африканской погоды: жара, средняя жара и сильная жара. Сегодня была средняя, приблизительно градусов тридцать по Цельсию.

Вера отхлебнула из кружки отвратительно тёплой воды и смахнула со лба капли пота. Хозяин кафе требует, чтоб официантки выглядели свежо, как розы, и порхали, как бабочки.

Легко сказать, если от жары отекают щиколотки, а пальцы становятся похожими на варёные сосиски.

Она мельком взглянула в окно, где верхушки пальм застыли в унылом безветрии.

На противоположной стороне полукруглого мыса просматривались белые стены домов старой гавани, прилепленных друг к другу в сплошную стену. Линию горизонта протыкал острый шпиль восьмиугольного минарета с перевёрнутым полумесяцем — мечеть Ребаа. Несколько раз в день с минарета заунывно кричал муэдзин.

Первые годы в Тунисе его крик казался чудовищной фантасмагорией, словно она заснула и видит причудливый сон, но стоит раскрыть глаза, и мир вокруг обретёт прежние краски неяркого российского неба с прямой стрелой Невского проспекта.

По жёлтым плитам набережной шёл грузный тунисец в белой чалме, в трёх шагах за ним семенила стайка женщин, с ног до головы закутанных в чёрное. На скамейке под кружевным зонтом разговаривали две дамы в лёгких платьях.