Красный, белый и королевский синий

 – То есть уже семь месяцев? Вот почему ты… О боже, я думала, что ты налаживаешь международные контакты и все такое…

– Ну, технически…

– Если ты закончишь это предложение, этой же ночью я окажусь в тюрьме.

Алекс вздрагивает.

– Прошу, не говори матери.

– Серьезно? – шипит она. – Ты, значит, суешь свой член в лидера другой страны – мужчину! – на самом крупном политическом мероприятии перед выборами, в отеле, полном репортеров, в городе, полном камер, в гонке, которая может нахрен загнуться от такого дерьма, как это, словно мой самый страшный кошмар.

– Хм. Да? Я еще эм… не признался ей. Пока.

Захра моргает, сжав губы, и издает такой звук, словно ее душат.

– Послушай, – говорит она. – У нас нет времени все это улаживать, а у твоей матери и без того полно проблем, чтобы разбираться с сыном, у которого подростковый сексуальный североатлантический кризис, так что… я не скажу ей. Но как только съезд закончится, ты обязан это сделать.

– Хорошо, – отвечает Алекс, выдохнув.

– А если я скажу тебе, чтобы ты больше его не видел, в этом есть смысл?

Алекс бросает взгляд на Генри, который сидит в углу кровати помятый, испуганный и бледный.

– Нет.

– Черт бы тебя побрал, – произносит она, потирая лоб тыльной стороной ладони. – Каждый раз, когда я вижу тебя, это стоит мне года жизни. Я иду вниз, а тебе лучше одеться и быть там через пять минут, чтобы мы хотя бы попытались спасти эту чертову кампанию. А ты, – она поворачивается к Генри, – немедленно возвращайся в свою гребаную Англию, и если кто-нибудь увидит, как ты уезжаешь отсюда, я лично прикончу тебя.

– Я вас услышал, – отвечает Генри слабым голосом.

Захра меряет его прощальным взглядом, затем разворачивается и выходит из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Глава девятая

– Ладно, – произносит Алекс.

Его мать сидит по другую сторону стола, сложив руки и выжидающе глядя на сына. Его ладони начинают потеть. Они сидят в крохотной комнатушке – самом тесном конференц-зале из всех, что есть в Западном крыле Белого дома.

Алекс понимает, что ему стоило пригласить маму на обед или что-то подобное, но он запаниковал.

Ему просто нужно признаться.

– Я, эм… – начинает он. – За последнее время я кое-что осознал и… хотел, чтобы ты знала, потому что ты – моя мама, и я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, и не собирался ничего скрывать от тебя. И еще это… эм… важно для кампании с точки зрения перспектив.