Красный, белый и королевский синий

Идут последние дни перед съездом, и уже неделю ему не удается добраться до кофейного аппарата прежде, чем тот не оказывался пустым. Почтовые ящики переполнены с тех пор, как два дня назад они огласили свою официальную линию, так что Хантер рассылает письма с такой скоростью, словно от этого зависит его жизнь. С момента той выходки в прошлом месяце он не сказал Алексу ни слова, но начал носить наушники, наконец избавив того от мучений.

Алекс набирает еще одно сообщение – на этот раз для Луны:

не мог бы ты пойти на интервью с Андерсоном Купером (или что-нибудь в этом роде) и пояснить там ту часть касательно налоговой политики, чтобы люди перестали об этом спрашивать? у меня нет на это времени, чувак.

Он переписывается с Луной всю неделю, с тех самых пор, как из предвыборной кампании Ричардса просочилась информация, что они выбрали независимого сенатора для его будущего кабинета. Старый ублюдок Стэнли Коннор категорически отвергает до последнего все просьбы о поддержке. В конце концов Луна по секрету сказал Алексу, что им еще повезло, что Коннор не пытается выдвигаться на предварительные выборы.

Проходит неделя. Результаты голосований не радуют, Пол Райан лицемерно высказывается в адрес Второй поправки, а атмосфера накалилась от предположений: «избрали бы вообще Эллен Клермонт, не будь она, по общему мнению, такой красоткой?» Алекс уверен, что, если бы не утренние медитации матери, она уже придушила бы своего помощника.

Что касается самого Алекса, то он скучает по Генри в своей постели, по его телу, по Генри и тому месту, которое находится сейчас в нескольких тысячах миль от него. Та ночь после Уимблдона всего неделю назад теперь кажется давним сном, и это мучает его еще сильнее, потому что Генри вместе с Пезом приехал в Нью-Йорк на пару дней, чтобы разобраться с бумагами для молодежного ЛГБТ-приюта в Бруклине.

На этот раз все совсем иначе, чем в их первый напряженный приезд в 2016 году. Его отец находится здесь, чтобы отдать свой голос в качестве делегата от Калифорнии. Его речь настолько удачная, что в конце ее все плачут.