Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

А братья в этом смысле были очень даже крепки и старшему брату, Савве, было не престижно от них отставать. Ирини снова прилегла. Тут братья в пьяном виде захотели, чтоб им еще что-то подали. Ирини еле поднялась, подошла к столу.

Тут младший, Федька, заломив крутые брови, пьяно съязвил:

– Я вижу, Савва, твоя жена не хочет нас видеть здесь, смотри, какой у нее недовольный вид. И вообще, сестра наша жалуется, что жена твоя плохо с ней обращается. Сестра, кстати, спала за ширмой, она болела ангиной.

Савва повел своими пьяными глазами, но промолчал. Ирини, посмотрев на развязный вид Митьки-чечена, и еще более отвратительный надменно – презрительный взгляд Федьки, ответила спокойно, но резко:

– Я вижу, это ты здесь недовольный, что тебя не так встречают, ну извини, ты не беременная женщина, чтоб я за тобой ухаживала бегом.

Федор взвился:

– К чему это ты, дорогая?

Савва ответил за нее:

– Тошнит ее, второй месяц беременна.

– Большое дело, – вступил в разговор Митька, – наши женщины и в девять месяцев пашут, мешки таскают…

Это было начало памятного семейного вечера. Кончилось тем, что разъяренного Савву с окровавленным ножом, с трудом удерживали сами зачинщики скандала. Потом они его куда-то увели.

Плачущая Ирини не знала, что делать: среди ночи не пойдешь к родным. Наталию тоже не оставишь с пьяным мужем. Перевязала порезанную мужем ногу белой косынкой.

"«Неужели ни слова не скажет, – мелькнуло – неужели он ко всему еще и такой трусливый», – подумала она презрительно.

– Ирини, ну прости меня за вчерашнее, – наконец Савва выдавил он из себя.

Ирини молча взяла ребенка за руку, вещи под мышку и пошла. Савва встал в дверях:

– Никуда ты не пойдешь.