Кабы я была царица...

 – Да я бы никогда, никогда тебя не узнала…

У тебя лицо совсем другое было, я же помню! Нежное, румяное, круглое!

– Ну да. Такое и было, – покивал он согласно, по-прежнему не отнимая ее ладоней от лица. – Пока не обгорело полностью. Теперь с таким вот лицом живу, с новым. Ничего, я уже привык. Просто в зеркало стараюсь на себя не смотреть, и все.

– Ой, да что там лицо, Ванечка! С лица не воду пить! Зато ты добрый, надежный, любить умеешь. Ты весь в отца, должно быть! Он тоже таким был."

"– А… Соня? – вдруг выпрямился он резко, взглянул ей в лицо встревоженно.

 – Она мне теперь… кто?

– Да никто она тебе, господи! Испугался-то как, дурачок… Это у нас отец общий, а у нее с тобой ничего в этом смысле общего нет. Так что люби ее на здоровье. А я за вас порадуюсь. Ребеночка потом родите, я нянькаться буду… Нет, это ж надо, судьба какая! С одного места ждешь, с другого прилетает. Мужика себе не нашла, зато братец отыскался…

* * *Они сидели втроем на маленькой тесной кухоньке Анны Илларионовны, лепили пельмени.

С пельменями этими затеялась Томочка – сама перемолола в мясорубке говядину пополам со свининой, сама замесила тесто. Как объяснила – праздника захотелось. Как в старые времена. Они всегда в праздники раньше садились втроем, лепили сами себе немудреное лакомство. И даже традиция у них была, помнится, – чтоб пельмени большими получались. Как вареники. Все любят маленькие, а они, наоборот, большие любили. И еще была традиция – на Соню ругаться. За то, что она сырой фарш ест. Была у Сони такая странность – от вида пельменного сырого фарша ее прямо в дрожь бросало – так и хотелось его намазать на черный хлеб! И съесть! За что и была бита по рукам то Викой, то Томочкой. И сейчас ее посадили подальше от плошки с фаршем, чтоб не дотягивалась. Чтоб сидела в уголке и раскатывала тонюсенькие сочни из теста. Соня их раскатывала, конечно, и очень при этом старалась, но на плошку с фаршем все равно взглядывала плотоядно, как кошка на рыбу.

– Ой, вы не представляете, девки, что я вчера пережила! – в который уже раз принялась рассказывать свою историю Томочка. Ловкие ее пальцы быстро пробежали по краю готового пельменя, полная рука легла на щеку, оставив там белый мучной след. – Он, главное, посмотрел на меня так, и говорит, главное, – отец мой поэтессу одну любил… Вы, говорит, имени ее и не знаете… А у меня сразу в груди – бац! – и оборвалось что-то.