Кабы я была царица...

Почему вы на меня так смотрите, Тамара? Что с вами? Я что-нибудь не то сказал? – удивленно уставился он на нее.

Тамара ничего ему не ответила. Не смогла. Схватилась пухлой рукой за горло, пытаясь остановить засевший там спазм. Только разве его остановишь? Вот он уже и в глаза перекатился, и залил их горячей влагой, и заставил губами дрожать, и непонятно, в какую сторону теперь их душа вывернет – то ли в плач, то ли в улыбку радостную.

– Господи, так ты, выходит, Ванечка… Тот самый… Это же ты, Ванечка… – потянулась она к нему слепо рукой.

– Простите, я не понял… Что значит – тот самый? Объясните мне, что происходит?

– А то и происходит, Ванечка… Ты ведь и впрямь здесь бывал, когда маленьким был. Ничего тебе не показалось, никакого дежавю здесь и в помине нет. Просто ты забыл… Тебя отец сюда привозил, чтоб ты, значит, со мной познакомился… Совсем не помнишь? Мы на этой вот кухне сидели, а потом Вика с Сонечкой сюда прибежали… А Вика тебя начала кулачками по спине колотить! Приревновала, значит…

Тамара осеклась, сглотнула вязкую слюну, уставилась на него сквозь мутно дрожащие в глазах слезы.

– Погодите… Погодите, я не понял! – замотал тяжелой башкой Иван. – Зачем меня сюда отец привозил?

– О господи, глупый какой! – то ли закашлялась, то ли рассмеялась Тамара, замахав на него руками. – Я ж тебе объясняю – чтоб со мной познакомиться! С сестрой твоей, с Тамарой! Я же дочка той самой поэтессы, Амалии Таракановой, первой жены твоего отца… Ну, понял теперь? А, Ванечка?

Иван снова мотнул головой, потом долго смотрел в слезно-дрожащие женские глаза напротив.

– Ну да. Конечно. Сестра, значит. Тамара…

– Дай я тебя хоть поцелую, Ванечка… – потянулась к нему руками Тамара.

Он вдруг обмяк, улыбнулся совсем по-детски. И лицо будто обмякло, и глаза тоже, будто выглянул из них на свет обыкновенный парняга, простой и добрый, даже беззащитный немного. Взяв протянутые к нему Тамарины ладони, бережно подержал их в крепких руках, потом ткнулся в них доверчиво новым лицом.

– Ванечка… Ванечка… – тихо повторяла Тамара, роняя ему на макушку горячие тяжелые слезы.