Игры мажоров. Хочу играть в тебя (СИ)

Он циничный мажор, но почему-то то, что Лия девственница, его зацепило. А она решила этим манипулировать.

Реву не только из жалости к Никите, а и к себе. То, как бережно Топольский относится к Лие, цепляет. Это я для него набившее оскомину прошлое, за которое неловко и неприятно даже перед самим собой.

Без конца прокручиваю, как он берет ее руку в свои и прижимается губами...

Разве когда нет никаких других чувств кроме чувства вины, так делают? Да, меня это задело, потому что на миг, на короткое время я увидела прошлого Никиту, которого любила.

«Разлюбиться не могу...»

И я не могу, Демон. Мы с тобой оба товарища по несчастью.

***

На следующий день в коридорах универа непривычно тихо. Все стараются передвигаться бесшумно, разговаривают тихо, больше шепчутся.

Я чуть шею не свернула, выглядывая «Мазерати» Топольского, но на стоянке перед универом его нет. Значит, Никиту задержали? Или он просто забил на лекции?

В обеденный перерыв тоже не так шумно как обычно, Ника по прежнему не видно.

Его лицо уже не похоже на обломок серого камня, наоборот, на скулах горят пятна. Глаза тоже горят, только нехорошо так, Мне не нравится.

— Где твой чемодан? — он распахивает шкаф и поворачивает голову. — Твой белый?

Не успеваю кивнуть, он уже его достает и бросает на пол. Начинает сгребать туда одежду, а я наблюдаю как заколдованная, ни слова сказать не могу.

— Ты что творишь, Топольский? Зачем мне чемодан?

Он выпрямляется и говорит, глядя в глаза.

— Затем, что ты сегодня же отсюда уезжаешь.

Возмущение переполняет так, что я захлебываюсь. Он всерьез считает, что имеет право распоряжаться моей жизнью?

Бросаюсь к чемодану, достаю обратно вещи и забрасываю в шкаф. Хочу закрыть чемодан и запихнуть обратно, но Топольский отбирает его и снова бросает на пол.

— Сказал, отойди, — Никита берет меня за локти и отталкивает в сторону.

— Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать? — огрызаюсь и упрямо хватаюсь за чемодан.

— Ты сейчас же соберешь вещи и уберешься отсюда, — голос Никиты звучит угрожающе.

— Иначе что? — вскидываю голову.

— Иначе пожалеешь, — он понижает голос ровно настолько, чтобы было слышно только мне.