All Flesh is Grass

“I think he knows more than he told me, Brad. He talked for a couple of minutes and then he buttoned up. As though he knew he had no business talking. But he's obsessed with one idea. He thinks the only thing that can stop the military is the force of public opinion. He thinks that if what they plan is known, there'll be such an uproar they'd be afraid to move.

Not only, he pointed out, would the public be outraged at such cold-bloodedness, but the public wants these aliens in; they're for anyone who can break the bomb.

— По-моему, он знает куда больше, чем успел мне сказать. Он говорил минуты две, а потом прикусил язык. Видно, спохватился, что не имеет права болтать. Но он вот на чем помешался. Он думает, военных может остановить только одно: гласность. Общественное мнение. Мол, если про этот их план узнает много народу, поднимется такая буря, что они не посмеют ничего сделать.

Во-первых, люди возмутятся, это же гнусное, хладнокровное убийство, а главное, все равны пришельцам  — тут кому угодно обрадуешься, лишь бы они покончили с этой проклятой бомбой. Ну, и твой биолог хочет раскрыть секрет. Он так прямо не сказал, но, видно, он о том и хлопочет. Я уверен, он подкинет эту новость кому-нибудь из газетчиков.

I felt my guts turn over and my knees were weak. I pressed my legs hard against the desk to keep from keeling over.

“This village will go howling mad,” I said. “I asked the general this morning...”

“You asked the general! For Christ sake, did you know?”

У меня все перевернулось внутри, задрожали колени. Я прижался покрепче к столу, чтобы не упасть.

— Это безумие, весь Милвилл сорвется с цепи. Я же утром просил генерала...

— Как  — просил генерала! Черт подери, неужели ты знал?!

“Of course I knew. Not that they would do it. Just that, they were thinking of it.

“And you didn't say a word?”

— Конечно, знал. То есть не знал, что они на это пойдут. Просто  — что есть у них такая мысль.

— И ты никому ни слова не сказал?!

“Who could I tell? What good would it have done? And it wasn't certain. It was just an alternative—a last alternative. Three hundred lives against three billion...”

“But you, yourself! All your friends...”

“Alf,” I pleaded, “there was nothing I could do.