All Flesh is Grass

Когда я дошел до дверей, по улице уже бежали люди  — сломя голову, вытаращив глаза, неслись они туда, откуда изливался надрывный вой, словно сирена эта  — чудовищная дудка в руках Крысолова в последний день бытия, а они  — крысы и нет для них ничего страшней, чем опоздать на зов.

There was old Pappy Andrews, hobbling along, cracking his cane on the surface of the street with unaccustomed vigour and the wind blowing his long chin whiskers up into his face. There was Grandma Jones, who had her sunbonnet socked upon her head, but had forgotten to tie the strings, which floated and bobbed across her shoulders as she stumped along with grim determination.

Торопливо прихрамывал дряхлый дядюшка Эндрюс, с необычайной силой размахивая костылем, громко стуча им по тротуару, и ветер вздувал ему до самых глаз длинную седую бороду. С мрачной решимостью ковыляла мамаша Джоунс, она нахлобучила на голову старомодный капор с огромными полями для защиты от солнца, но забыла завязать ленты, и они болтались по плечам.

She was the only woman in all of Millville (perhaps in all the world) who still owned a sunbonnet and she took a malicious pride in wearing it, as if the very fact of appearing with it upon her head was a somehow commendable flaunting of her fuddy-duddyness.

And after her came Pastor Silas Middleton, with a prissy look of distaste fastened on his face, but going just the same. An old jalopy clattered past with that crazy Johnson kid crouched behind the wheel and a bunch of his hoodlum pals yelling, and cat-calling, glad of any kind of excitement and willing to contribute to it. And a lot of others, including a slew of kids and dogs."

"Сия музейная редкость сохранилась у нее одной во всем Милвилле (а быть может, и в целом свете), и старуха ужасно этим чванилась, словно щеголять в головном уборе, в каких разгуливали модницы прошлого века,  — признак величайшей добродетели. Следом шагал пастор Сайлас Мидлтон, на лице его застыла гримаса брезгливого осуждения, и все-таки он влился в общий поток.

Продребезжал древний «форд». К рулю пригнулся сумасбродный мальчишка Джонсон; в машине полно было его приятелей, таких же хулиганов, они вопили, свистели, мяукали  — словом, рады были случаю пошуметь. Спешили еще и еще милвиллцы, наперегонки мчались дети и собаки.

I opened the gate and stepped into the street. But I didn't run like all the rest of them, for I knew what it was all about and I was all weighed down with a lot of things that no one knew as yet.