Предатель. В горе и радости (СИ)

Для них мои откровения слишком сложные и заумные и никак не отзываются в их сердцах, потому что они сами не проживали подобное осознание, что от семьи осталось только название.

— Тебе бы о таком поговорить со Славой, — глаза у мамы становятся тоскливые. — Он бы Гордея встряхнул.

Я сжимаю переносицу и закрываю глаза:

— Я это скажу, потому что не хочу больше ничего слушать о Славе.

Зажмуриваюсь и расслабляю лицо, прогоняя липкое напряжение:

— Не был он хорошим человеком, — сглатываю и поясняю, если вдруг мои родители не поняли, про кого я говорю, — Вячеслав не был хорошим человеком.

— Лиль… — папа растерянно моргает и всматривается в мой профиль, — что ты такое говоришь.

— Он хорошо играл свои роли, — серьезно и без тени сомнения смотрю на отца, — я бы сказала, он был идеальным актером, но на деле, папа, нам всем не повезло дружить, любить, верить сумасшедшему мерзавцу. В нашей семье с Гордеем его имя теперь под запретом.

— Лиля, что… объяснись, пожалуйста, — по лицу папы пробегает тень черной тревоги.

Имею ли я право раскрывать отцу и матери, что они дружили много лет с извращенцем, манипулятором, тираном и обманщиком? Я сделаю им больно, гадко и лишу светлых лет дружбы с “хорошим и достойным” человеком.

— Он следил за мной, пап, — слабо улыбаюсь я. — Вячеслав. Следил. Я нашла фотографии с моих восемнадцати лет, а после мы с Гордеем в его ноутбуке нашли не только фотографии, но и видео с моим участием. И да, речь идет в том числе об обнаженке.

Пап бледнеет. Мама молчит.

— А еще он меня поил китайским чайком с гормонами, — мне тяжело выдерживать темный взгляд отца, — очень хотел третьего внука. У меня сейчас проблемы по-женски начались.

— Лиль…

Лицо папы кривится в недоверии, отвращении и в брезгливости, а еще в глазах вспыхивает бессильная ярость.

— Господи, — сипит мама. — нет… он не мог… как же так… нет… что за глупости…

— Но он мог, — теперь я разворачиваюсь к маме с кривой улыбкой.

— Хватит, — мама поднимает ладонь в защитном жесте и встает.

Прикрывает рот пальцами, передергивает плечами и судорожно выдыхает.

— Вот, что изменилось за эти часы, — шевелю пальцами на ногах, разгоняя кровь. — Его смерть изменила все.

— Нет, — повторяет мама.

А папа продолжает смотреть на меня и не моргает.