Скажи пчелам, что меня больше нет

Джейми склонил голову и протянул руку к крошечному сморщенному тельцу, почти накрыв его ладонью. Упавшая слеза заблестела на тыльной стороне кисти, другая — на изгибе маленького лба, красного в отсветах огня.

Поддавшись глубинным воспоминаниям, я подняла девочку и прижала к груди, придерживая крошечную головку. В это мгновение я держала свою погибшую дочь, остро ощущая собственное горе. Я закрыла глаза, зная, что должна положить ее и заняться своей работой, но не могла отпустить малышку; мое сердце медленно билось рядом с угасающим теплом хрупкого тельца.

Я не могла отпустить младенца. Не могла выпустить Фейт из рук. В конце концов ее забрали. Я осталась в пустоте, в одиночестве, в окружении холодных каменных стен.

Сопли текли у меня из носа, щекоча губу; я утерлась рукавом, все еще прижимая ребенка к груди и чувствуя, как вновь разрывается мое сердце.

— Давай я возьму, саксоночка, — шепнул Джейми и протянул руки.

Я тяжело сглотнула. Нужно ее отпустить.

— Нет, — сказала я. — Не могу.

И склонила голову над малышкой, которую потеряла.

Не знаю, сколько времени прижимала девочку к груди, тщетно пытаясь отдать ей свое тепло, свою жизнь. Меня ничто не потревожило — ни звук, ни движение, но внезапно наряду со жгучей печалью я медленно осознала… нечто. Все было по-прежнему. Однако теперь я почувствовала.

— Клэр? — Джейми коснулся моего плеча, и я схватила его теплую сильную ладонь свободной рукой.

— Постой, — затаив дыхание, сказала я ему — и ей. — Погоди.

Мое сердце. Я все еще чувствовала его стук — отчетливый, медленный, привычный. Я отпустила Джейми, но он не убрал ладонь. Удерживая малышку одной рукой, я положила вторую ей на спину, прислушиваясь к ощущениям. Ничего конкретного. Я не могла определить, что именно чувствую, однако что-то было.

Я легонько надавила ей на спину, выждала паузу между вдохами, нажала снова.

Давай же.

Мои пальцы были теплыми, и ребенок тоже. Огонь, — смутно подумала я. Треск огня и звук моего сердца. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… И вдруг я услышала рассказ Роджера о том, как доктор Макьюэн положил руку на грудь Бака и медленно, терпеливо постукивал, снова и снова, в ритме сердцебиения.