Серьга Артемиды

Марина Тимофеевна полюбовалась сиренью и переставила в центр стола.

– Вы к нам по делу, Александр Наумович?

– Отчасти, – признался Герман и улыбнулся ей. – Лишь отчасти, Марина Тимофеевна.

– Как вас зовут, молодой человек?

Тонечка спохватилась:

– Мама, это Настин приятель Олег Аллилуев. Он режиссер.

– Какая у вас громкая фамилия, – похвалила Аллилуева Марина Тимофеевна. – За самовар отвечает Даня, правильно я понимаю? Настя, вынеси ему куртку, на улице свежо. Может быть, хотите обедать, молодые люди?

Молодые люди вразнобой отказались.

Тонечка открыла коробку. В ней оказались пирожные, уложенные в два этажа, как в старинных конфетных наборах.

– Внизу пирожное «картошка», – сказал Герман.

– Два? – спросила Тонечка, и он кивнул.

…У них «отношения», поняла Настя с ужасом. У них даже есть история, какая-то их личная история, связанная с этими пирожными!

…Ни за что не стану есть. В рот не возьму, ни крошечки, ни кусочка!..

Когда внесли самовар и все уселись за стол, Герман сказал, что узнал кое-что про серьгу Артемиды.

– Что вы узнали? – не поняла Марина Тимофеевна.

– У Светы Дольчиковой был… – Герман поискал слово. В присутствии Тонечкиной матери ему то и дело приходилось подбирать слова, все подряд не годились. – У Светы был возлюбленный. Василий Филиппов, режиссер.

– Который Ваня Сусанин? – уточнил Аллилуев. – У него псевдоним такой.

– Совершенно верно.

– Его отравили, – сказала Тонечка так, как будто «его наградили». Она была в прекрасном настроении, и все это видели.

– Что за ужасы ты рассказываешь, – Марина Тимофеевна посмотрела сначала на нее, а потом на него.

Герман кивнул, подтверждая.

– Майор Мишаков, который ведет следствие об убийстве Дольчиковой, утверждает, что Василия отравили, – продолжала Тонечка. – И я подумала, что из-за очень ценного украшения. Его жена и предыдущая подружка рассказали, что он хвастался перед ними страшно ценной вещицей.

– Ты и с женой виделась, и с подружкой? – спросила Марина Тимофеевна с изумлением.

– Мама, я хочу установить, почему они погибают, – сказала Тонечка твердо. Щеки и лоб у нее слегка покраснели. – Исключительно и только потому, что мне не все равно.

– Тебе любопытно, – уточнила Марина Тимофеевна.

– И любопытно тоже."

"Настя перестала грызть заусенцы и боком присела за стол. И уставилась на мать.