Реанимация судьбы

Войти в подъезд, а тем более подняться на этаж решимости уже не хватило. Я вдруг представила, как буду ходить по обгоревшим останкам мебели, по превратившимся в пепел книгам, среди всего, что было мне раньше так дорого, а теперь стало прахом, что защемило сердце. Вообще зря я сюда приехала…"

"Гараж за домом представлял ровно такую же картину. От жара железо выгнулось и деформировалось, на полу до сих пор стояла вода – в подвале наверняка бассейн, а наверху сгорело абсолютно все. Ну и, разумеется, все, что представляло ценность, уже растащили предприимчивые бомжи.

Я вдруг снова почувствовала, что у меня в этой жизни больше совсем ничего нет – ни дома, ни родных. Ни будущего, что, конечно, намного страшнее. Как жить дальше, я пока совершенно не представляла, надеясь только на Эдуарда Алексеевича. В памяти вдруг всплыл разговор с его дочерью, и я почти физически ощутила обиду, которую она не могла простить отцу. Мне, выросшей в полной семье, любившей папу и получавшей от него взаимную и всеобъемлющую любовь, было непонятно, как это – обижаться на родного человека. Стоп! Но ведь обижаюсь я теперь на маму, которой даже в живых нет. Обижаюсь за то, что она превратила мою жизнь в постоянную игру в «казаки-разбойники», где мне уготована роль весьма незавидная. Но это все же немного другое… Хотя, наверное, у Аделины есть свои мотивы, и мне, конечно, их не понять.

С тяжелым сердцем я побрела в сторону трамвайной остановки, когда в сумке зазвонил телефон. Это оказалась Илана Григорьевна, что меня немного удивило – корректуру ее подруге я отправила, так что причин звонить мне у нее вроде как не имелось.

– Алло.

В трубке послышались рыдания. Я даже не поняла сразу, что случилось, и переспросила:

– Илана Григорьевна, это вы?

– Надя… – срывающимся голосом выговорила она, давясь рыданиями. – Наденька… Светы… Светы нет больше…

Я едва не уронила телефон:

– Что?! Как вы сказали?!

– Светочки больше нет… – буквально провыла в трубку Илана Григорьевна. – Ее… ее убили…

– Убили?! – севшим от ужаса голосом прошептала я.

 – Когда, где?

– В каком-то поселке… ножом… даже не знаю, как она там оказалась…

Меня словно окатило кипятком, сожгло все – кожу, глаза, губы… стало тяжело дышать. Я поняла, о каком поселке речь… Боже мой, боже мой… это я виновата… это я… потому и телефон ее отключен – Светки нет в живых…

Я плюхнулась на подвернувшуюся вовремя скамейку, иначе пришлось бы сесть прямо на асфальт – ноги отказывались держать тело.