Опасная красота. Поцелуи Иуды

Мрачные нравственники в черном стали в круг, когда сопровождающаяя меня Гурович указала взглядом на купель, явно давая понять, что мне нужно в нее…

Лечь?

Она серьезно? Все эти отталкивающие, угрюмые мужчины, которые не оставили мне никакой возможности к отступлению, они… Чего они хотят? Что собираются со мной сделать?

Небеса, что?

Замотав головой, я попятилась, потому что это выглядело жутко, как в фильмах ужасов, которые показывали по телевизору в выходные после полуночи, и которые я иногда смотрела украдкой от бабушки.

"А еще потому, что меня замутило от резкого, тяжелого, бальзамического запаха лилий… И в этот момент что-то во мне щелкнуло, потому что в моей голове сплыли обрывки лекций нашего старенького преподавателя по теологии в Социальном училище.

Она изменила ему… Изменила ему ровно три раза…

Лилии — это цветы Лилит…

Прямо над купелью — аналой, на котором покоился псалтырь в черном кожаном переплете и три широких золотых чаши, наполненных густой багровой жидкостью, которая кажется антрацитовой.

Каин застал ее, омывающейся после соития с любовником… Он был в ярости, потому что он действительно ее любил, и измена Лилит причинила ему боль…

Больше пятиться мне некуда — позади каноник Паган, неизвестно еще, что хуже — подчиниться Гурович, или его горящие фанатичным огнем глаза?

И, перемотанная бинтами, я опускаюсь в купель, опускаюсь в лилии, в соцветия молочно-белых, похожих на короны, цветов, которые кажутся мне сплетениями толстых червей с нежной, прохладной скользкой кожицей копошащихся подо мной.

Шея. Грудь. Низ живота. Туда он, обезумевший от ревности, нанес ей три удара ножом.

Болезненно морщусь, трогая бинты на своей шее, груди и на бедрах, а в следующее мгновение вижу его.

Впервые я вижу Его Высокопреосвященство Коула Тернера не в форменном кителе, а в черной сутане и фиолетовой столе — широкой шелковой ленте на шее, концы которой спускаются низко, до колен.

С раскалывающейся от запаха лилий головой лежа в купели, я вижу, как при его появлении словно тянется к нему всем своим существом толстая Гурович, почтительно склоняется Паган и остальные нравственники.

Сам же кардинал, ни на кого не глядя и не отвечая ни на чьи приветствия, берет молитвослов и встает у купели, бесстрастно отводит в сторону мои волосы и кладет правую руку с перстнем прямо на мою обнаженную ключицу.