Опасная красота. Поцелуи Иуды

Опрокидывая меня назад, на диван, он, нависает надо мной, давящий, неуправляемый. Попеременно ласкает и облизывает мои тяжелые, набухшие груди, ставшие влажными и скользкими, чтобы проложить путь из тягучих поцелуев по моей шее вверх и приникнуть к моим губам.

Но одновременно с тем, как его губы касаются моих губ, мою левую руку, запястье которой он прижимает к дивану, обжигает вспышкой ледяной боли, которую невозможно вытерпеть.

Холод и боль. Весь он — это холод и боль, которая распространяется по моей коже от ледяной полоски перстня на безымянном пальце его правой руки.

— Тебе нужно уйти, — сквозь плотно сжатые зубы цедит он, не глядя на меня и кидает отрывистые фразы. — Сейчас. В прихожей телефон. Однерка. Вызов пойдет сразу. Водитель отвезет тебя, куда скажешь. Возьми пальто. Уходи, не делая резких движений, иначе… Я зашел слишком далеко.

Я в изнеможении сползла с дивана вниз и, стараясь не смотреть на него, на подгибающихся ногах все отступала и отступала назад, в широкий коридор. Черная обтекаемая трубка стационарного в моей руке, кажется, весила целую тонну. Водитель ответил после одного гудка, и, когда я, заикаясь и не зная, что мне говорить, пролепетала: «Здравствуйте… Вы… Вы можете приехать сейчас?», коротко ответил — будет через пять минут.

Он не выказал никакого удивления, когда я, закутанная в пальто Коула Тернера на голое тело, скользнула на заднее сиденье черного «БМВ» и тихо назвала адрес. Только вежливо поинтересовался у самого моего дома: «Я могу заехать завтра? Это вещь Его Высокопреосвященства».

Видно, этот человек был предан ему настолько, что не задавал лишних вопросов и принимал на веру все, что делает Коул Тернер, чем бы это не было или казалось со стороны.

Слава святым, бабушка спала, поэтому объясняться с ней не пришлось. Единственное, что я смогла, спроси она сейчас, почему я в таком виде и что со мной произошло — громко расплакаться и рассказать все… Без утайки — все! Святые небеса, мне так нужно было кому-то это рассказать!

Потому что его было слишком много внутри меня. Так много, что мне казалось — разорвусь или сойду с ума.