Опасная красота. Поцелуи Иуды

В такие моменты каноник начинал тяжело дышать и краснел, а Трою, видимо, доставляло удовольствие доводить нравственника все более и более горячими подробностями."

"А я, вперившись взглядом в подол синей холщовой юбки, которая наряду с серой рубашкой была униформой моральных преступниц, содержавшихся в монастыре, думала только о том, что Коул все это прочтет. И пусть мне хотелось биться в истерике, захлебываясь слезами, внешне я оставалась спокойна.

Не хотелось доставлять Кастору Трою такого удовольствия. Он бы порадовался, я знаю.

Нравственники даже предоставили мне какого-то адвоката, который, кажется, скорее старался для того, чтобы меня признали виновной, нежели, чтобы оправдали. Впрочем, пожалуй, судя по его глубоко безразличному виду, ему было абсолютно и бесповоротно наплевать, что со мной будет.

Однако в первые дни он все-таки посоветовал написать самому комиссару Шенку с просьбой дать мне положительную характеристику и взять на поруки, что я и сделала.

По нашему законодательству, когда влиятельный вампир заступался за преступника человеческой крови и брал под свое покровительство, это могло полностью решить исход дела, даже самого безнадежного.

Ответ пришел на следующий же день, и был он очень сухим и кратким, причем писал даже не сам Шенк, а его секретарь, Амалия: «Комиссар не считает возможным удовлетворить ваше прошение».

В келье было очень холодно, и этот холод стал моим постоянным спутником. Я привыкла к тому, что у меня постоянно ледяные руки, к тому, что мне все время хочется накинуть на себя что-то, укутаться, и хотя бы на чуть-чуть ощутить себя согревшейся и успокоенной.

Но привыкнуть к осознанию того, что мне теперь придется как-то жить с этим гнетущим чувством вины я не могла. Так же, как не могла привыкнуть к бесконечно тянущимся дням, наполненным тяжелыми думами и ничегонеделаньем.

Пусть бы лучше меня уже осудили, наказали и отправили в Поселение — по крайней мере, жизнь там хотя бы отдаленно напоминала обычную, и была занята разного рода работой и какими-то повседневными делами.

Что угодно — только не эта мрачная промозглая келья и молчаливая сестра Юстасия, которая приходила, ставила передо мной миску с каким-нибудь отвратительным варевом, ждала, пока я поем, и уходила.

Про этом она смотрела на меня с таким презрением и ненавистью, будто я являлась, по меньшей мере, исчадьем ада — под подобным взглядом хотелось начать мылом веревку смазывать, а не то, что пищу принимать.