Невеста

Давид произносит:

— Малышка, я люблю тебя безумно. Больше самой жизни. Это длится давно, и будет длиться, сколько я буду в себе. Закрой глаза.

Я слушаюсь, едва отдавая себе отчет, как горячие слезы бегут по щекам. Он продолжает резче:

— В соседней комнате два маленьких безвинных мальчика, твои крестники. Хочешь оставить им травму на всю жизнь? Сделать из них таких же ублюдков, как мы с тобой? Если стоит того по-твоему — валяй. Я без оружия. Предлагаю пойти в ванную. Либо убери гребаную пушку и поговорим.

Савелий секунду медлит.

Савелий ругается отборным матом, какого я от него в жизни не слышала. Через мгновение дверь распахивается.

Святоша выходит первым. Лицо горит, на лбу — испарина, движения — точные, почти машинальные. Он вытаскивает обойму и с глухим щелчком кладёт её на стол.

Я делаю рывок, но Давид уже тоже выходит. Он будто не замечает сильную ссадину на лбу. Кровь стекает по виску, капает на пол.

Кидаюсь ему на шею, крепко обнимаю. Он приподнимает меня, прижимает к себе до хруста косточек.

Следующие две минуты Савелий так и не шевелится. Давид, уже в джинсах и футболке, садится напротив, чуть склонив голову. Я — рядом, обрабатываю рану ватным диском — запах перекиси моментально заполняет пространство.

Как бы Савелий ни ненавидел друга, не смог выстрелить. Припечатал прикладом. И сейчас выглядит так, будто ему совершенно плевать на ответочку. Шок прошел, он раздавлен.

— Рана небольшая, но глубокая. Может быть, придется зашить, — произношу осторожно.

— Спасибо, Савелий, — выдыхает Давид, подрагивая уголком губ. — Ты себе, блядь, представляешь, как сложно избавляться от шрамов?"

"Савелий медленно потирает лицо, откидывается на спинку кресла.

Стучат в дверь, и я встречаю доставку еды. Ставлю тарелки на стол.

— Как ты понял? — спрашивает Давид.

— Хочешь узнать, где прокололся?

— Если можно.