Лев

Слава опустил взгляд, заметив, как он начал сминать ткань, и снова посмотрел на Льва.

- Мне кажется, военные – очень сложные люди, - произнес он. – Очень тяжелые.

Лев пожал плечами, вспоминая Павла Борисовича:

- Не знаю. У него есть друг, который всегда казался мне хорошим. Тоже военный.

- А твой отец?

- Что?

- Кажется тебе хорошим?

Правая рука Льва дернулась вниз в случайном, неаккуратном движении, и нижняя пуговица рубашки отлетела, покатившись по полу. Они со Славой почти синхронно метнулись за ней – Лев успел поднять первым.

- Извини, - проговорил Слава, возвращаясь в свою турецкую позицию. – Я понял. Я давлю.

- Всё нормально.

- Я не хотел, чтобы это была какая-то тяжелая история, - объяснил он. – Я просто хотел… что-нибудь узнать о твоей жизни. Что угодно.

- Это не тяжелая история, - соврал Лев.

- Расскажи о своей сестре.

По тому, как тот сменил тему, Лев понял, что Слава ему не поверил. Но новая тема принесла ему облегчение – про сестру и вправду было легче.

- Её зовут Пелагея.

- Вау!

- По крайней мере, она так говорит, – добавил Лев.

- Вы часто общаетесь?

- Списываемся несколько раз в неделю. Иногда созваниваемся.

- Да, но ты часто летаешь домой?

Лев сам не ожидал, как его заденет это «домой» – слово-стрела, пробившее грудную клетку, и выскочившее через спину навылет. Он поморщился, машинально хватаясь за рубашку в области сердца – как будто его и правда пронзило насквозь.

- Мы не виделись шесть лет, - процедил он, почти не разжимая губ. Желваки на щеках прокатились вверх-вниз.

- Лев…

Слава дотронулся до его плеча и, почувствовав тонкие пальцы через ткань рубашки, Лев дёрнулся, как от ожога. Он резко развернулся к Славе спиной, опустив обе ноги на пол, и шепотом проговорил:

- Ничего не получится.

- Лев, прости, я не хотел тебя р…

- У нас ничего не получится, - перебил Лев уже тверже.

Слава всерьёз расстроился:

- Почему не получится?

- Потому что, - проговорил Лев, вставая с кровати. – Потому что я… другой.

Сунув руки в карманы, он посмотрел на Славу сверху-вниз: солнце начало заходить и в сумерках темно-карие глаза были едва различимы. Но – Лев надеялся, что ему показалось – был в них какой-то слезливый блеск.

- Какой ты? – прошептал Слава."

"- Другой. У меня было отвратительное детство.