Хаски и его Учитель Белый Кот, Том I

Прикрыв смущение вспышкой гнева, он внезапно повернул назад. Руки и ноги двигались как будто сами по себе. Попетляв вокруг надводного павильона, еле волоча ноги, словно старый, ржавый механический воин, Мо Жань снова неохотно подошел к кровати Чу Ваньнина. Лунный свет мягко лился из полуприкрытого бамбуковой шторкой окна, освещая умиротворенное, благородное лицо Чу Ваньнина. Его губы были бледны, а брови — слегка нахмурены.

Немного подумав, Мо Жань все-таки закрыл окно. В таком влажном месте оставить окно открытым во время сна было совсем не полезно для здоровья.

Уже у двери на улицу он услышал за спиной тихий шорох. Чу Ваньнин сбросил с себя одеяло.

Мо Жань: — …

«И что мне делать с привычкой этого человека сбрасывать одеяло во время сна?»

Чтобы не быть тупой псиной, шестнадцатилетний Наступающий на Бессмертных Император проигнорировал случившееся и пошел дальше.

«Я не отступлю от своего слова и не войду снова в эту дверь!»

Однако через некоторое время…

Блистательный и всемогущий император открыл окно и запрыгнул в комнату."

"Он поднял с пола одеяло и накрыл им Чу Ваньнина. Услышав тяжелое, прерывистое дыхание, увидев, как дрожит свернувшееся калачиком в углу кровати тело, Мо Жань почувствовал, как уходит гнев, который последние годы был самым привычным чувством по отношению к этому человеку.

И пусть на языке привычно вертелось: «так тебе и надо», — но сердце все равно немного болело за него.

Поэтому Мо Жань сидел у кровати, следя за тем, чтобы он снова не сбросил одеяло, пока усталость наконец не сморила его. Склонив голову, он задремал.

Сон его не был спокойным. Чу Ваньнин ворочался с боку на бок, и Мо Жаню казалось, что сквозь сон он слышит, как тот тихо стонет.

Пребывая в туманной дреме, Мо Жань не мог сказать, который сейчас день или час. Он не помнил, когда и как оказался на кровати и заключил дрожащего в лихорадке мужчину в свои объятия.

— Все будет хорошо... тише… боль уйдет... боль уйдет...

Во сне Мо Жань опять словно вернулся во времена своей прошлой жизни, на гору Сышэн, в пустой и мрачный Дворец Ушань. После смерти Чу Ваньнина не было никого, кого бы он мог обнять во сне.