Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

По крайней мере, я без помех отсидела столько, сколько мне понадобилось, в своей кладовке. Без глухих «застеночных» выговоров и без нетерпеливого стука в дощатую перегородку. Конечно, век она не будет молчать, – завтра, вернее, уже сегодня, мне вновь предстоит выслушать увесистую порцию очередных нотаций о нравственности, долге и чести. Но ничего, – как-нибудь выдержу. Главное же… главное же, что я люблю и любима. Любима и люблю.

За окном, там, на Востоке, где за многие-многие сотни верст раскинулась Россия, черное ночное небо над горизонтом заметно посветлело, а звезды утратили свою медную яркость… Моя далекая, моя славная, многострадальная Родина, я счастлива тем, что ты есть у меня, что ты всегда в моем сердце.

А голубая полоска над горизонтом, над темным бангеровским лесом, все ширится и ширится. И звезды неслышно гаснут одна за другой, спешат на дневной покой. Здравствуй, новый день! Каков бы ты ни был – ты прекрасен.

16 января

Вторник

Нет больше дяди Саши. Он погиб. Вернее, его убили. Господи, Господи, Господи, где же твоя справедливость, где же твой праведный суд? Почему уходят из жизни светлые, добрые, достойные уважения и даже поклонения личности, а мразь, человеконенавистники и убийцы остаются? До каких же пор эти кровожадные звери будут так жестоко и безнаказанно издеваться над людьми, убивать их только за то, что они свободолюбивы, мужественны, честны.

Эту страшную, потрясшую всех нас весть принес сегодня вечером Игорь. Ему сообщил о гибели дяди Саши знакомый немец, батрак из соседнего имения, а тому, в свою очередь, – кто-то из города. Подробности происшедшего неизвестны. Немец передал на словах Игорю, что в прошлую среду дядю Сашу забрали прямо с работы в гестапо. Вместе с ним арестовали еще 13 человек – «восточников», поляков, немцев, чехов. Через два дня все четырнадцать были казнены – повешены.

Игорь достал из кармана и осторожно, словно бы у него в руках был какой-то взрывчатый предмет, положил на край стола сложенный вчетверо, пожелтевший тетрадный листок:

– Хуберт сказал: передать «остарбайтерам» Адольфа Шмидта.

Негнущимися, деревянными пальцами я потянула записку со стола, развернула ее. Слезы застилали глаза, сердце часто и гулко бухало в груди.